Кремлёвский безБашенник

🌐Специально для "Кремлевского безБашенника" - политолог Илья Гращенков (Телеграм-канал The Гращенков) - ИИ вместо ядерной бомбы В прошлом веке сверхдержавам пришлось договариваться о ядерном оружии. Теперь, похоже, придется договариваться об искусственном интеллекте. С ракетами было проще: их можно посчитать, разместить под наблюдением, уничтожить по договору. Нейросеть можно скопировать, перенести на другой сервер и запустить где угодно. Обычная логика контроля над вооружениями здесь не работает. Axios пишет, что крупнейшие разработчики ИИ, включая OpenAI, уже проводят учения на случай серьезных технологических сбоев. Среди сценариев - кибератаки, отключение банковских сервисов, электричества, связи и водоснабжения. Некоторые собеседники издания допускают крупный инцидент в ближайшие 6–12 месяцев. Это не прогноз «восстания машин». Но компании, которые создают самые мощные модели, всерьез обсуждают последствия их опасного поведения. ИИ развивается не в лабораторной тишине, а в условиях жесткой конкуренции. США стремятся удержать технологическое лидерство. Китай вкладывается в собственные модели и вычислительные мощности. Россия заинтересована в независимых технологиях, чтобы не зависеть от решений иностранных корпораций. Для всех трех стран это уже вопрос экономики, обороны и государственного суверенитета. Попробуйте в такой обстановке договориться о торможении разработок. Вашингтон будет подозревать Пекин в попытке выиграть время, Пекин - Вашингтон в желании закрепить свое преимущество. Остальные государства не захотят оказаться в положении клиентов, которым разрешают пользоваться чужим ИИ, но запрещают создавать свой. Даже разумные меры безопасности могут стать инструментом торговых и политических ограничений. Отдельная история - корпорации. OpenAI, Google, Anthropic, Microsoft и китайские разработчики соревнуются за инвестиции и пользователей. Выпустить новую модель раньше конкурента для них выгодно. А если автономная система повредит энергосеть или банковскую инфраструктуру, отвечать за последствия будут уже государства, в том числе те, которые к разработке отношения не имели. Национальными законами этот риск полностью не закрыть. Запрещать ИИ целиком бессмысленно, да и невозможно. Договариваться нужно о конкретных полномочиях машин. Нельзя давать автономным системам бесконтрольный доступ к электросетям, транспорту, платежным системам и оружию. Самые опасные возможности моделей должны проходить независимую проверку. При серьезном инциденте разработчики обязаны быстро сообщать о нем, а у государств должны быть каналы экстренной связи. Не красивая декларация, а процедуры, которые можно проверить. Для России принципиально участвовать в написании таких правил с самого начала. Иначе стандарты сформируют США и Китай, а остальным предложат их выполнять. Площадкой может стать ООН, но одних заседаний недостаточно. Нужны прямые переговоры технологических держав с участием компаний, владеющих моделями и инфраструктурой. С ядерным оружием договоренности возникали уже после того, как мир увидел последствия его применения. Повторять этот опыт с искусственным интеллектом не стоит. Политики пока спорят, кто создаст самую сильную модель. Стоило бы параллельно решить, кто и как остановит ее, если однажды она начнет действовать не так, как предполагали создатели.

🌐Специально для "Кремлевского безБашенника" - политолог Илья Гращенков (Телеграм-канал The Гращенков) - Лукашенко и форточка возможностей Выступление Александра Лукашенко о перспективах украинского урегулирования интересно не столько прогнозом о мире в 2026–2027 годах, сколько тем, как он описывает логику переговоров. Он говорит об экономическом истощении, цене боевых действий и возможной сделке с Вашингтоном. По его словам, американцы предлагают Москве договориться сейчас в обмен на смягчение санкций, предупреждая, что позднее условия могут стать хуже. Лукашенко рассуждает достаточно прагматично. Он не пытается угадать, кто и когда одержит окончательную победу. Его интересует, какой результат стороны способны получить и сколько он будет стоить. Военные успехи сами по себе еще не гарантируют экономических преимуществ. А затягивание конфликта обходится дорого всем его участникам, пусть и в разной степени. Здесь у Лукашенко есть определенное сходство с Трампом. Оба склонны смотреть на политику глазами хозяйственника. Им ближе разговор о конкретной выгоде, издержках и условиях сделки, чем бесконечное обсуждение принципиально непримиримых позиций. Для Трампа дипломатия нередко становится искусством торга. Для Лукашенко, десятилетиями занятого поиском ресурсов и договоренностей, такой язык тоже вполне органичен. Это не отменяет политических разногласий, но позволяет искать точки, где интересы могут пересечься. Есть и другой важный момент. Лукашенко давно играет весьма специфическую роль в отношениях с Кремлем. Он регулярно встречается с Путиным, знает внутреннюю логику российских решений и периодически произносит вслух то, о чем официальные лица предпочитают говорить осторожнее. Так возникла его репутация неофициального инсайдера Москвы. Конечно, нельзя считать каждое заявление белорусского президента согласованным с Кремлем. Но и воспринимать его слова как случайную импровизацию было бы наивно. Прецеденты хорошо известны. В июне 2023 года Лукашенко выступил посредником во время кризиса с ЧВК «Вагнер», а затем сам подробно рассказал о переговорах. В 2025 году он публично рассуждал о том, насколько американская администрация готова к украинскому урегулированию. Наконец, перед встречей Путина и Трампа на Аляске американский президент обсуждал предстоящие события и с Лукашенко. Он получает информацию не только из Москвы и использует ее в дипломатии. Тем более, что он уже не просто союзник России, пересказывающий чужую позицию. У Минска есть собственный канал общения с Вашингтоном. Американские представители приезжают в Белоруссию, ведут переговоры по санкциям, освобождению заключенных и другим вопросам. Такие контакты дают Лукашенко возможность выступать самостоятельным посредником, а не только комментатором российско-американских отношений. И в этом качестве его слова о возможной сделке звучат особенно любопытно. Разумеется, форточка возможностей не равна готовому соглашению. Для Москвы смягчение санкций имеет значение, но не снимает вопросов безопасности и территорий. Для Киева ключевыми остаются гарантии безопасности. Вашингтон может предложить определенные уступки, однако не способен единолично отменить европейские ограничения. Экономическая рациональность переговоров очевидна, но конкретные условия мира по-прежнему остаются предметом тяжелого торга. Поэтому нынешнее выступление Лукашенко можно прочитать и как личную оценку ситуации, и как осторожный политический сигнал. Возможно, он озвучивает часть аргументов, уже звучащих в закрытых обсуждениях. Возможно, сам пытается подтолкнуть стороны к более предметному разговору. Его положение позволяет делать и то, и другое. В конечном счете важен не столько названный им срок мирного урегулирования, сколько сам подход. Пока дипломаты спорят о формулировках и красных линиях, Лукашенко предлагает рассуждать о цене решения и выгоде компромисса. Вопрос лишь в том, готов ли кто-то превратить этот хозяйственный расчет в политические договоренности.

🌐Специально для "Кремлевского безБашенника" - политолог Илья Гращенков (Телеграм-канал The Гращенков) - Безлюдная политика Прочитал тут о том, как социологи с помощью ИИ генерируют «слепок общества» и заменяют респондентов на их цифровые копии. Кажется, мы приближаемся к довольно странному моменту истории, когда политика начинает существовать без участия самих людей. Неформально, конечно. Выборы никуда не исчезнут. Но сам процесс принятия политических решений постепенно перемещается в пространство, где настоящего человека уже нет. Началось все, как обычно, в Великобритании, где социологи начали использовать искусственный интеллект для создания виртуальных фокус-групп. Специальные программы моделируют избирателей, наделяют их возрастом, профессией, доходами, взглядами, привычками и предлагают оценивать политические инициативы. Можно больше не собирать людей в комнате на «фокусники», не выслушивать их жалобы и противоречивые суждения. Достаточно спросить у алгоритма, понравится ли народу очередное решение. Шаг второй - представьте себе чиновника, который сидит в кабинете и беседует с копией народа. Народ этот отвечает разумно, последовательно, иногда возражает, но никогда не выходит за пределы предусмотренной программы. Такой народ совершенно безопасен для своего собеседника. С ним можно спорить, его можно убеждать, а если результат разговора не понравился, можно, как в игре – начать с сохранения. Человечество еще не придумывало более удобного избирателя, единственная опасность в том, что это самый настоящий симулякр – копия копии. Дело-то не в искусственном интеллекте. Он лишь доводит до логического завершения процесс, который начался задолго до появления нейросетей. Политика постепенно переставала быть непосредственным взаимодействием людей и превращалась в управление представлениями об обществе. Сначала появились массовые опросы, затем сложные системы политического маркетинга, большие данные, алгоритмы прогнозирования поведения. Теперь следующий шаг. Можно не просто изучать общество, а создавать его модель, которая будет разговаривать с властью от имени настоящего народа. Так что это - метафизический вопрос. А в какой момент отражение начинает заменять оригинал? Если политик принимает решение, опираясь на мнение цифрового избирателя - кому он в действительности отвечает? Реальному человеку или математической конструкции, которая знает о бедности, болезнях и несправедливости исключительно из массивов информации? Исследователи Pew попытались сравнить ответы цифровых двойников с мнениями настоящих американцев. Расхождение составило в среднем около 12 процентных пунктов. Но куда интереснее другая особенность. Искусственные избиратели оказались более похожими друг на друга, чем реальные люди. Машина словно стремилась упорядочить человеческое разнообразие, привести его к некоторому общему знаменателю. Между тем, именно в непредсказуемости, противоречиях и способности поступать вопреки расчетам всегда заключалась природа политического человека. Ведь люди не обязаны быть рациональными. Они могут ошибаться, менять убеждения, голосовать назло собственным интересам, требовать невозможного. Могут вдруг обнаружить, что вопрос, который вчера казался несущественным, сегодня для них важнее всей государственной политики. Именно поэтому общество никогда не удавалось окончательно превратить в управляемый механизм. В нем всегда оставалось нечто, не поддающееся расчету. И, возможно, именно это нечто делало политику живой. Конечно, искусственный интеллект способен стать полезным инструментом для социологов. Проблема начинается там, где инструмент превращается в замену общественного диалога. Где власть постепенно утрачивает потребность слышать живых людей, поскольку получает возможность бесконечно разговаривать с их цифровыми подобиями. Это уже не просто технологическая модернизация политического процесса. Это изменение самой природы представительства. Политик больше не обязательно выступает посредником между обществом и государством.

🌐Специально для "Кремлевского безБашенника" - политолог Илья Гращенков (Телеграм-канал The Гращенков) - Многополярность эгоизмов Мир, похоже, окончательно выходит из политической эпохи, начавшейся после холодной войны. Тридцать лет главной идеей было объединение: общие рынки, универсальные ценности, наднациональные институты. Сегодня логика меняется на противоположную. Причем, не только в Европе, но и в США, России, Азии. Политические силы все чаще подчеркивают различия: свои интересы, свою идентичность и право не подчиняться чужим правилам. В основе этого поворота не столько философия суверенитета, сколько повседневная жизнь. Цены растут, энергия дорожает, миграция раздражает. Избиратель задает все менее глобальные вопросы: почему ему приходится платить за чужие кризисы и почему его собственная жизнь не становится лучше? Особенно заметно это в Европе, где конфликт проходит между Брюсселем и национальными государствами. Брюссель мыслит категориями общей стратегии, тогда как правые требуют вернуть политике внутренний смысл. Раньше таких политиков нередко записывали в сторонники Путина, сегодня многие из них видят образец в Трампе. Но дело не в смене внешнего ориентира. Трамп, скорее, оказался выразителем уже существующего запроса: меньше универсальных рецептов, больше национального прагматизма. Считать всех европейских правых пророссийскими или проамериканскими было бы ошибкой. Их главный избиратель находится дома, и именно ему они обещают управляемую миграцию и государство, которое сначала занимается собственными гражданами. Отсюда возникает парадокс, который в России, кажется, недооценивают. Ослабление Евросоюза как института необязательно означает ослабление самой Европы. Экономическая модель ЕС испытывает давление дорогой энергии, регулирования, демографии, социальных расходов и новых обязательств в сфере безопасности. Правый поворот может усилить отдельные государства, особенно те, кому сложнее конкурировать внутри нынешней системы. Венгрия, Сербия и другие страны региона будут настойчивее отстаивать собственные модели развития, независимо от лидеров. Впереди и французский электоральный цикл, где национальные силы претендуют на пересмотр курса. Европейские страны могут стать экономически более собранными и политически самостоятельными, а Брюссель - потерять часть способности говорить от их имени. Для России подобная перспектива выглядит соблазнительно. Чем слабее общеевропейская дисциплина, тем сложнее обеспечивать единый курс в отношении Украины. Вашингтон при Трампе стремится переложить часть расходов на европейцев, а национальный прагматизм может ослабить готовность отдельных столиц поддерживать Киев в прежних объемах. Отсюда расчет на завершение конфликта на условиях, которые Москва сочтет своей победой. Но расчет не равен гарантии. Национальная Европа вовсе не обязана стать дружественной России: польский, французский, венгерский или сербский суверенитет предполагает защиту собственных интересов. Иногда они совпадают с российскими, иногда им противоречат. Вместо одного переговорщика в Брюсселе Москва может получить десяток менее сговорчивых. Здесь мы подходим к сути новой многополярности. Ее часто представляют как соревнование двух экономических центров - США и Китая. Но возникает другая реальность: Турция, Индия, страны Персидского залива, Бразилия и отдельные европейские государства претендуют на роль центров силы в своих регионах. России тоже придется доказывать способность быть самостоятельным полюсом не декларациями, а экономикой и качеством дипломатии. Старый порядок держался на представлении об общих правилах, пусть и применявшихся не одинаково. Новый может оказаться системой постоянных сделок, ситуативных союзов и конкурирующих национальных эгоизмов. Поэтому ослабление глобализма само по себе еще не означает выигрыша России. Оно означает, что договариваться придется с большим количеством игроков - и каждый будет считать себя главным.

Справочно (официально), в контексте форума "Россия - Африка": Доля стран Африки в общем товарообороте РФ в 2025 году не изменилась - 3,9% (3,9% в 2024 году), товарооборот сократился на 2,4%. Экспорт товаров из РФ в Африку за 2025 год составил $22,7 млрд (сократился на 6,5%). Импорт в РФ из Африки за 2025 год составил $4,4 млрд (рост на 26,1%). Общий объем торговли России с Африкой сопоставим с показателями торговли России и Казахстана. Про долги и их прощение уж и не вспоминаем. Лишь бы Глобальный Юг был вроде как с нами...