Александр Фокин USSResearch

Сегодня увидел пост сразу от двух СМИ с тезисом о том, как историки и блогеры оправдывают сталинские репрессии. Одним из аргументов было то, что в 2026 году на конференции «История сталинизма» не было докладов со словами «террор» и «репрессии». Поскольку я выступал с одним из двух пленарных докладов, пожалуй, скажу, что конференция «История сталинизма» в 2026 году носила название «После Сталина. Советское общество и государство в 1953–1964 гг.», и логично, что авторы докладов рассматривали другие темы, чем в период 1930-х годов. В 2024 году тема конференции была «Советские регионы: политика, экономика, повседневность. 1930–1950-е годы», и логично, что там было больше докладов про репрессии. Но даже в 2026 году была отдельная секция «ЮСТИЦИЯ И ГОСБЕЗОПАСНОСТЬ В УСЛОВИЯХ РЕАБИЛИТАЦИЙ»: Хатанзейская Елизавета Владимировна (Москва) — к.и.н., старший преподаватель Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» Реабилитация не для всех: следственное дело и письма во власть психоаналитика А.Н. Брука, 1937–1956 гг. Степанов Михаил Геннадьевич (Абакан) — к.и.н., доцент кафедры истории Института истории и права Хакасского государственного университета им. Н.Ф. Катанова Феномен реабилитации в контексте восстановления прав поволжских немцев в годы «оттепели»: от надежды к реальности Аблажей Наталья Николаевна (Новосибирск) — д.и.н., главный научный сотрудник Института истории СО РАН Освобождение со спецпоселения и репатриация в страны народной демократии (1953–1958 гг.) Булюлина Елена Владимировна (Волгоград) — д.и.н., доцент, главный архивист Центра документации новейшей истории Волгоградской области Выход архивов из системы НКВД/МВД СССР: предпосылки, проблемы, попытки решения. 1950-е — 1961 г. (По материалам архивных учреждений Сталинградской/Волгоградской области) Кузьминых Александр Леонидович (Вологда) — д.и.н., профессор кафедры гуманитарных и социально-экономических дисциплин юридического факультета Вологодского института права и экономики Федеральной службы исполнения наказаний; профессор кафедры отечественной истории Института социальных и гуманитарных наук Вологодского государственного университета Деятельность региональных органов милиции по борьбе с преступностью и охране общественного порядка в 1953–1964 гг. (на материалах Вологодской области) Тепляков Алексей Георгиевич (Новосибирск) — к.и.н., старший научный сотрудник отдела общественно-политического развития Института истории СО РАН Управление КГБ по Новосибирской области в годы оттепели: по документам партийно-чекистских архивов Шкаревский Денис Николаевич (Москва) — к.и.н., доцент института социальных наук Первого МГМУ им. И.М. Сеченова Минздрава России (Сеченовский университет) К вопросу о ликвидации органов специальной юстиции в 1950-е гг. Кодинцев Александр Яковлевич (Санкт-Петербург) — д.ю.н., к.и.н., главный научный сотрудник, профессор Санкт-Петербургского института Всероссийского государственного университета юстиции (РПА Минюста) Десталинизация советской юстиции накануне судебной реформы 1958 года Красильников Тимофей Сергеевич (Москва) — к.и.н., к.ю.н., доцент кафедры гражданско-правовых дисциплин Российской международной академии туризма, судья в отставке Судебная реформа 1950-х гг. — восстановление законности или формирование новых принципов правосудия Поэтому вряд ли можно сказать, что тема полностью игнорируется. И получается, что авторы материала, вроде бы выступающие за историческую правду, сами не договаривают и лукавят.

Услышал в подкасте «Арзамаса» замечательную историю про то, как в советской деревне комсомольцы заменили икону портретом Ленина, а местные старушки продолжали по привычке креститься. Стало интересно, насколько это исторический анекдот, и я обнаружил статью фольклориста Андрея Мороза «Красный угол без иконы» (2013), где приводится именно такой сюжет. В Архангельской области исследователи записали воспоминание о том, как у входа в церковь на месте иконы Николая Чудотворца повесили портрет Владимира Ильича Ленина. Причем участники этой истории явно получали удовольствие от собственной проделки. Пожилые женщины, приходившие поклониться святому, продолжали креститься перед привычным изображением, хотя там уже находился вождь мирового пролетариата. Мороз вообще пишет об интересной трансформации деревенского красного угла, который в традиционной культуре был главным сакральным пространством дома. После революции иконы начали убирать, иногда принудительно, а на освободившееся место приходили портреты коммунистических руководителей. Причем происходило это и добровольно, поскольку новые политические символы постепенно встраивались в привычную организацию домашнего пространства. Сам Мороз вспоминает, что еще в 1998 году видел портрет Ленина в красном углу деревенской избы в Каргопольском районе. Любопытно, что подобные истории встречаются уже в литературе 1920-х годов. В повести Вячеслава Яковлевича Шишкова «Дикольче» (1929) две женщины впервые приходят в избу-читальню и начинают креститься в передний угол, где висит портрет Ленина. Причем милиционер поместил его в реквизированный киот от иконы Богородицы, а перед портретом продолжала гореть церковная лампада. Получается довольно выразительная сцена, в которой новая советская культура буквально размещается внутри старой религиозной формы. И это вполне соответствовало реальным практикам первых лет советской власти. Историк Павел Геннадьевич Рогозный в статье «Конфликты вокруг икон во время Российской революции и Гражданской войны» (2024) приводит письмо Ленину 1919 года. Автор возмущался тем, что над воротами бывшего Звенигородского монастыря его портрет поместили непосредственно в киот, где прежде находилась икона. По мнению автора письма, подобная замена превращала изображение революционного руководителя в объект религиозного почитания, чего сам Ленин едва ли мог желать. Но самое замечательное, что эта история получила неожиданное продолжение уже в XXI веке. В сентябре 2025 года в городе Ревде Свердловской области после реставрации установили памятник Ленину, и в интернете разошлось видео, на котором пожилая женщина крестится перед монументом со словами: «Слава тебе, Господи, что поставили!» Когда снимавший видео мужчина напомнил ей о борьбе Ленина с церковью, она совершенно спокойно ответила: «А в душе-то он верил!»

Транснациональная история жилья В истории советского города есть две интересные исследовательские линии. Первая связана с тем, как при создании советского массового жилья заимствовался европейский архитектурный опыт, который затем перерабатывался с учетом социалистических представлений об организации повседневной жизни. Вторая касается уже нашего времени и вопроса о том, что делать с советским архитектурным наследием, поскольку многие здания продолжают использоваться, хотя социальные отношения, для которых они проектировались, давно изменились. А тут прочитал интересную статью китайских коллег Идань Лю, Ипин Чжан и Ай Чэн Living with(in) Socialist Heritage Space. Они исследуют рабочие жилые кварталы Харбина, построенные в 1950-е годы под советским архитектурным влиянием. Получается любопытная транснациональная история: идеи организации массового жилья перемещаются из Европы в СССР, приобретают там новые формы, затем переносятся в социалистический Китай, где встраиваются в собственную систему организации труда и быта. А спустя несколько десятилетий эти здания становятся материалом уже для городской антропологии. В Харбине советские архитектурные решения оказались связаны с китайской системой даньвэй, при которой промышленное предприятие обеспечивало работников жильем и отвечало за значительную часть повседневной инфраструктуры. Пространство общежитий предполагало коллективное использование кухонь и санитарных помещений, а сама планировка закрепляла определенную модель социальных отношений. Однако уже с конца 1950-х годов общежития, первоначально предназначавшиеся для одиноких рабочих, начали заселять семьями, что постепенно изменяло способы использования зданий. Исследователи сопоставили исторические чертежи и документы о заселении с результатами архитектурных обследований 2020-2021 годов. Всего изучили 19 зданий, из которых 17 удалось включить в количественное сравнение, а с 36 информантами провели интервью. Причем меня особенно заинтересовал метод: пространство каждого дома разделили на частное, коллективное и используемое ограниченной группой жильцов, после чего проследили, как менялись границы между этими категориями. Результат оказался достаточно выразительным. В девяти бывших рабочих общежитиях доля частного пространства выросла с 62,3 до 68,9%, тогда как площадь коллективного пользования сократилась. В семейных многоквартирных домах изменения оказались гораздо скромнее. И дело здесь преимущественно не в строительстве новых площадей, а в перераспределении уже существующих помещений. Особенно интересны конкретные истории перестроек. В некоторых общежитиях жильцы отгораживали концы общих коридоров, превращая их в дополнительные комнаты. Иногда приходилось устраивать новые входы, поскольку прежние проходы включались в частное пространство. В одном из домов семьи оборудовали собственные кухни и санузлы, стремясь избавиться от постоянной необходимости согласовывать повседневные действия с соседями. Жители первых этажей присоединяли участки двора, устраивая небольшие огороды или хозяйственные пристройки. За этими изменениями хорошо видна постепенная трансформация коллективистской архитектуры. Первоначальный проект предполагал определенный порядок совместной жизни, однако сами жильцы, приспосабливая помещения к потребностям семьи, фактически переписывали его. Причем подобные изменения происходили задолго до окончательного перехода китайской экономики к рыночным отношениям, хотя последующие реформы заметно расширили возможности распоряжаться жилым пространством. Можно предположить, что сокращение коллективных помещений неизбежно разрушало соседские отношения, но полевые наблюдения показывают более сложную ситуацию. Один из информантов жаловался на постоянную смену жильцов, из-за которой исчезало желание знакомиться с соседями. Однако в другом случае исследователи обнаружили, что ресторан, устроенный на первом этаже бывшего жилого здания, стал местом неформального общения. Местные жители приходили туда посидеть и поговорить, даже ничего не покупая, а столиками на улице пользовались до тех пор, пока они не требовались посетителям. Получается интересная перемена: пространство, первоначально принадлежавшее социалистическому коллективному быту, постепенно приватизируется, но отдельные коммерческие помещения начинают выполнять общественные функции. Причем эти функции возникают благодаря повседневным договоренностям, а не предписаниям архитектора. Отсюда возникает еще один вопрос, связанный с сохранением архитектурного наследия. Авторы предлагают рассматривать подобные здания как живое наследие, историческая ценность которого заключается также в практиках использования пространства. Но если попытаться восстановить первоначальную планировку общежития, придется ликвидировать часть кухонь и комнат, которыми люди пользовались десятилетиями. Сохранение исторической архитектуры в таком случае может непосредственно ухудшить условия жизни ее обитателей.

Культурное воскресение На днях из жизни ушёл Патрик Стюарт. Большинство знало его по ролям профессора Ксавьера или капитана Пикара, некоторые, возможно, видели его театральные работы, например в «Ожидании Годо». Но в 1974 году он сыграл не кого-нибудь, а Владимира Ильича Ленина. Это был мини-сериал BBC «Падение орлов». Сериал охватывает исторический период с 1848 по 1918 год и рассказывает о падении правящих династий в Австро-Венгрии (Габсбурги), Германии (Гогенцоллерны) и России (Романовы).

Любопытная статья Михаила Николаева «Сделана отметка на стакане»: к истории распития на троих в послевоенном СССР вышла в недавнем номере «Неприкосновенного запаса». В ней рассматриваются по большей части известные сюжеты, но они удобно собраны в одном тексте, позволяя проследить, как обычная практика употребления алкоголя превратилась в один из самых узнаваемых символов советской повседневности. Существует довольно распространенная версия, согласно которой обычай соображать на троих появился благодаря Никите Хрущеву, точнее, постановлению ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 15 декабря 1958 года. Тогда власти ограничили продажу крепкого алкоголя в заведениях общественного питания, а ресторанные цены на водку выросли. В результате желающие выпить переместились из привычных заведений в подъезды и дворы, где покупка целой бутылки для одного человека была экономически невыгодной. Гораздо удобнее оказалось найти двух собутыльников и сложиться по рублю. Однако Николаев показывает, что традиция появилась значительно раньше. Уже в стихотворении Николая Глазкова 1946 года упоминается человек, который собирается выпить поллитра на троих. Еще один любопытный пример обнаруживается в повести Владимира Тендрякова «Охота», действие которой происходит в 1948 году. Там незнакомец предлагает писателю Александру Фадееву присоединиться к компании с вопросом «Башашкиным будешь?». Для современного читателя шутка требует объяснения: футболист Анатолий Башашкин играл под третьим номером, поэтому его фамилия превращалась в своеобразный пароль для поиска третьего участника выпивки. Правда, поскольку повесть была написана значительно позднее описываемых событий, этот пример требует определенной осторожности. Получается, что антиалкогольная кампания 1958 года скорее способствовала распространению уже существовавшего обычая, чем породила его. Тем более что сама экономика распития была довольно рациональной. После денежной реформы поллитровая бутылка водки стоила 2 рубля 87 копеек, а значит, трое участников, скинувшись по рублю, получали примерно по 167 миллилитров. К тому же бутылки меньшего объема регулярно оказывались в дефиците. История маленькой тары вообще заслуживает отдельного внимания. В первом номере «Крокодила» за 1966 год появился большой фельетон о программисте Сидорове, который хотел купить немного водки, но, объехав пол-Москвы в поисках четвертинки, оказался вынужден искать собутыльников. Журналисты выяснили, что Министерство торговли давно требовало увеличить выпуск маленьких бутылок, однако производство зависело от других ведомств. Стекольные заводы не справлялись с заказами, часть продукции уходила в брак, а согласование между министерствами затягивалось. В результате недостаток подходящей упаковки становился фактором формирования своеобразной социальной практики. Были и другие технические сложности. Например, требовалось найти стакан, желательно достаточно вместительный, чтобы можно было разделить бутылку поровну. Поэтому стаканы нередко исчезали из автоматов с газированной водой. В выпуске киножурнала «Фитиль» 1967 года даже утверждалось, что за предыдущий летний сезон в Москве похитили миллион стаканов. Понятно, что к статистике из сатирического киножурнала надо относиться осторожно, но сама проблема явно была достаточно узнаваемой. А в рассказе Эдуарда Кочергина описывается целая технология справедливого распределения водки «по булям». Опытные участники определяли объем жидкости по характерным булькающим звукам, возникавшим при переворачивании бутылки. Считалось, что в поллитровке содержится 21 такой «буль», поэтому каждому участнику полагалось ровно семь. Получается своеобразная народная метрология, возникшая из необходимости поделить ограниченный ресурс без специальной мерной посуды. Свое место эта практика заняла и в авторской песне. Владимир Высоцкий неоднократно обращался к сюжету поиска третьего, а Александр Галич еще в 1966 году написал «Вальс Его Величества, или Размышления о том, как пить на троих». К началу 1970-х годов выражение превратилось в устойчивый культурный мем.

Иногда мне кажется, что со своих лекций я уношу больше, чем студенты. По замыслу учить должен я, а на деле выходит, что в аудитории я в первую очередь учу самого себя. Так случилось на недавнем занятии по НЭПу. Когда речь заходит о советских экономических реформах, особенно поздних, от косыгинской до горбачёвской, обычно звучит одно объяснение их пробуксовки. Руководство страны боялось, что экономическая свобода потянет за собой политическую. Разрешишь хозрасчёт и элементы рынка, а следом начнутся разговоры о многопартийности, свободе слова и прочих материях, которые для партийного руководства были куда страшнее падения производительности труда. Но НЭП показывает ровно обратную картину. С точки зрения экономики это был огромный шаг назад от военного коммунизма. Продразвёрстку сменил продналог, разрешили частную торговлю и мелкое производство, вернулись деньги и рынок, иностранному капиталу предложили концессии. Появилась целая социальная группа нэпманов, которых советская сатира высмеивала с особым удовольствием, но которые реально торговали, богатели и обставляли квартиры. Ещё несколько лет назад за такое можно было угодить под расстрел как спекулянт. И при этом государство никакой слабины в политике не дало. Наоборот, именно в 1920-е годы контроль становится жёстче и, что для историка ещё интереснее, системнее. Посмотрите на революцию и Гражданскую войну. Власть там действовала в ручном режиме, импровизировала, отвечала на каждый новый вызов по ситуации. Чрезвычайная комиссия так и называлась, потому что задумывалась как орган временный, рождённый обстоятельствами. А в 1922 году ВЧК упраздняют и создают ГПУ, через год превращённое в ОГПУ. Возглавлял его тот же Дзержинский, однако смысл перемены был в другом: репрессивный аппарат из чрезвычайного становится постоянным, встроенным в нормальную, мирную государственную жизнь. Дальше больше. В том же 1922 году появляется Главлит, и цензура обретает собственное ведомство со штатами и инструкциями. Принимается Уголовный кодекс РСФСР с разделом о контрреволюционных преступлениях. Складывается пенитенциарная система, а на Соловках в 1923 году открывается лагерь особого назначения. Летом 1922 года проходит показательный процесс над эсерами, осенью из страны высылают философов, историков, экономистов на знаменитых «философских пароходах». Внутри самой партии происходит то же самое. Профсоюзная дискуссия 1920–1921 годов была, пожалуй, последним большим открытым спором большевиков, где разные платформы спорили на равных. Завершилась она на X съезде, на том самом, который и объявил переход к НЭПу. Там же приняли резолюцию «О единстве партии», запретившую фракции. Принцип демократического централизма с этого момента всё больше означал централизм и всё меньше демократию. Отсюда и вывод, к которому мы пришли на занятии. Связь между экономической и политической свободой вовсе не работает автоматически. Её можно разорвать, если власть заранее понимает, где проходит граница допустимого, и выстраивает под эту границу аппарат. Большевики в 1921 году это сделали сознательно: отпустили экономику, чтобы выжить, и тут же построили государственную машину, которая позволяла держать под контролем всё остальное. Позже, когда НЭП станет не нужен, эта машина окажется очень кстати. Свернуть рынок в конце 1920-х удалось быстро и сравнительно легко, потому что все инструменты для этого были выстроены как раз в годы, которые мы привыкли вспоминать как время относительной свободы.

Довлатов что-то знал: — А хочешь, я тайну скажу? — неожиданно выговорил Ерохин. — Хочешь, скажу тайну, от которой позеленеешь. Только — чтобы никому... — Знаю я ваши тайны. Кабур роете под хлеборезку. — Кабур — это что... Ну, хочешь, скажу? Тебе одному, как другу. Вот слушай: я по матери — Эпштейн... — Эпштейн, — недоверчиво прищурился Замараев, — видали мы таких Эпштейнов... Да ты — фоняк, как и не мы... А если ты Эпштейн, зачем сидишь по хулиганке? Зачем не по торговой части шел? — В отца, — коротко пояснил Ероха. — Эпштейн, — повторял Замараев.

Сейчас многие блогеры рекламируют возможность за деньги получить ВНЖ или гражданство другой страны, причем иногда складывается впечатление, что достаточно заплатить нужную сумму и можно уже собирать чемоданы. Но, оказывается, подобные услуги пользовались популярностью еще сто лет назад, в первые годы советской власти. В книге Клаудио Ингерфлома обнаружил замечательную историю, которая произошла в Псковской губернии осенью 1920 года. В октябрьском докладе НКВД сообщалось, что в губернии развернули бурную деятельность некие «эстонские лжеконсулы», предлагавшие всем желающим оформить эстонское гражданство за три тысячи рублей. Идея оказалась довольно привлекательной для местных жителей, поскольку иностранное гражданство, как они полагали, позволяло уклониться от призыва в Красную армию, а при удачном развитии событий еще и перебраться в соседнюю Эстонию. Причем спрос на услугу оказался настолько высоким, что дело дошло до коллективных решений. Как отмечалось в докладе, население «повально бросилось к ним», а в некоторых деревнях крестьянские сходы решили в полном составе принять эстонское гражданство. Конечно, речь шла о мошенниках, но сама популярность подобного предложения довольно хорошо показывает настроения населения приграничных территорий в условиях Гражданской войны.

Из «Золотого телёнка» Ильфа и Петрова в русский язык ушло выражение «контора „Рога и копыта“». Так до сих пор называют учреждение, которое существует на бумаге, имеет вывеску, печать и штат, но чем занимается, понять невозможно. Остап Бендер открыл свою контору ради собственных целей, и читатели 1931 года прекрасно узнавали в ней знакомую советскую реальность. Однако есть история, согласно которой подобная организация появилась и вне романа, причём с куда более смелым профилем деятельности. Называлась она «Всесоюзный трест по эксплуатации метеоритных металлов». Рассказ об этом тресте сохранился в воспоминаниях американского инженера Зары Виткина, работавшего в СССР в 1932–1934 годах. Однажды вечером его собеседником оказался редактор «Крокодила», которого Виткин называет Бельским, и тот поведал о необычном эксперименте. Группа сатириков решила выяснить, насколько советские хозяйственные учреждения доверяют правильно оформленной бумаге, и получила на это одобрение Лазаря Кагановича. Первым препятствием стала печать. Изготовить штамп для несуществующего учреждения было нельзя, поэтому экспериментаторы три дня подряд печатали в «Вечерней Москве» объявление об утрате печати треста, после чего с газетными вырезками явились в мастерскую и попросили сделать дубликат. Дубликат сделали. У организации, которой никогда не было, появилась самая настоящая печать. Дальше пошли бланки, где руководителями треста значились персонажи русской классики, и письма на предприятия с предложением металлов, добытых из метеоритов. Отдельно сообщалось, что трест заранее знает, где и когда в Средней Азии упадут небесные тела. Предприятия откликнулись. Мебельный трест вызвался обставить контору, автомобильный предложил машины в счёт будущих поставок, а трест граммофонной промышленности, позаботившись об участниках экспедиций, обещал снабдить их граммофонами и пластинками, дабы скрасить суровый пустынный быт. С этой пачкой официальных ответов организаторы пришли в Госбанк и, по словам рассказчика, получили деньги на расширение дела. Остановил их заместитель наркома тяжёлой промышленности, к которому они явились с проектом завода по переработке метеоритного сырья. Чиновник заподозрил неладное, запер посетителей в кабинете и вызвал ОГПУ. Комизм развязки, как уверял Бельский, состоял в том, что арестованные сами были сотрудниками ОГПУ. Публиковать разоблачение Каганович запретил: слишком много ответственных хозяйственников успели проявить доверчивость. Теперь о главном. Вся эта история держится на одном свидетельстве. Виткин передаёт рассказ, услышанный им от советского знакомого, а мемуары вышли только в 1991 году, уже после смерти автора. Поэтому участие Кагановича, деньги Госбанка и чекисты-розыгрышники остаются в разряде хорошего рассказа, а не установленного факта. Хотя, признаться, если бы такого треста не было, его стоило бы выдумать. Ильф и Петров, собственно, так и сделали.

Бывает такое, открываешь книгу, а там статья, которую должен был написать ты, но тебя уже опередили. Именно так у меня получилось со сборником Soviet Myth in Post-Soviet Russia, где обнаружился текст Алексея Семененко Inside Lapenko: Alternative Soviet Mythologies, посвященный сериалу «Внутри Лапенко» и тому, как через него конструируется образ советского прошлого. Правда, довольно любопытно устроен сам текст, поскольку значительная его часть посвящена попытке объяснить иностранному читателю, кто такие Инженер, Журналист или Роза Робот и почему все происходящее на экране должно быть смешным. На мой взгляд, задача заранее обречена на неудачу. Гораздо интереснее исследовательская часть статьи, где Семененко рассматривает вселенную Лапенко как особый способ конструирования исторического времени. Антон Лапенко родился в 1986 году, а Алексей Смирнов в 1983-м, поэтому их представления о позднем СССР складывались преимущественно из детских впечатлений. Для описания этого эффекта Семененко использует понятие ухронического хронотопа. Ухрония предполагает существование воображаемого исторического времени, в котором привычная хронология перестает действовать. В мире Лапенко позднесоветский научно-исследовательский институт спокойно сосуществует с криминальными группировками из фильмов 1990-х, телевизионными экстрасенсами и культурными образами следующих десятилетий. Получается своеобразная альтернативная история, где СССР никогда окончательно не закончился, а девяностые наступили внутри него. Одновременно девяностые получают неожиданную реабилитацию, поскольку именно оттуда сериал заимствует значительную часть своей энергии. Криминальный кинематограф и музыкальный андеграунд становятся материалом для творческой игры, а сама эпоха предстает пространством непредсказуемости, в котором возможны самые невероятные события. Семененко видит здесь альтернативу привычному рассказу о девяностых исключительно как о времени хаоса и распада. Для объяснения подобного отношения к прошлому автор обращается к концепции Сергея Ушакина о ностальгии из вторых рук. Человек может испытывать эмоциональную привязанность к эпохе, которую практически не застал, поскольку знакомится с ней через оставшиеся предметы и чужие воспоминания. Старый дисковый телефон или советская мебель начинают восприниматься как свидетельства особого мира, причем историческая достоверность оказывается менее существенной, чем возможность узнавания. Особенно показателен в этом отношении четвертый сезон, вышедший в конце 2023 года. Действие переносится в 1966 год, когда герои оказываются детьми в пионерском лагере. Семененко обращает внимание, что вместе с изменением времени исчезает значительная часть художественных приемов первых сезонов. Псевдодокументальная манера и эстетика запустения уступают место традиционной комедийной стилизации под советское детское кино. По мнению автора, сериал тем самым сближается с обычной ностальгической продукцией, от которой первоначально довольно сильно отличался. Мне же кажется, что главный исследовательский потенциал этого сюжета связан с вопросом о том, как люди, не имевшие полноценного взрослого опыта жизни в СССР, создают собственное советское прошлое. Причем особенно интересно, что это прошлое складывается из культурных воспоминаний, первоначально принадлежавших разным поколениям, но благодаря интернету объединенных в единое пространство узнавания. И здесь я бы пошел несколько дальше Семененко, поскольку «Внутри Лапенко» интересно изучать не столько как законченный сериал с определенной авторской концепцией, сколько как материал для цифрового фольклора. Отдельные персонажи и эпизоды продолжают существовать вне первоначального сюжета, превращаясь в мемы и самостоятельные культурные образы. Историческое время в такой ситуации окончательно теряет устойчивые границы, а советское прошлое превращается в своеобразный конструктор, из которого новые поколения собирают собственные версии истории.