В нашей стране эпоха индустриализации связана с Советским Союзом. Осваивались огромные территории под сельское хозяйство. Были распаханы миллионы гектаров степных биоценозов и превращены в пашни. Были разведаны запасы полезных ископаемых и разработаны их месторождения. Большая промышленность, большие заводы, большие города. Миллионы людей были насильственно вырваны из своей жизни, из своего социального окружения и брошены в топку великих строек. Программа уничтожения, или, как ещё говорили, укрупнения населённых пунктов, проводилась минимум дважды и, по сути, идёт в третий раз: сёла, деревни — десятки тысяч уже стёрты с карты, тысячи стираются сейчас.
То, что касается прямо моих размышлений, — это земли заповедные. Общий ход развития человеческой цивилизации был людям понятен хорошо и раньше, некоторым из людей, если точнее. Ещё в XIX — начале XX века русские мыслители это понимали. Наиболее яркий пример — «Биосфера» и «Ноосфера» Владимира Ивановича Вернадского. Но он был далеко не единственным, кто эти сложные системные вещи понимал.
И вот по инициативе учёных, мыслителей, уже тогда осознававших крайнюю необходимость изменения взаимоотношений Человек — Природа, создавалась заповедная сеть России, а затем и Советского Союза.
Первым был Баргузинский заповедник. Это единственный государственный заповедник страны, учреждённый до революции 1917-го года. Он назван по Баргузинскому уезду Забайкальской области, на территории которого был создан в 1916-ом году как Баргузинский соболиный заповедник для сохранения и увеличения численности соболя. На момент создания в живых насчитывалось всего 20—30 соболей. Остальных люди истребили.
Все остальные заповедники, всё заповедное дело нашей страны было создано уже в СССР. С одной стороны, было понимание учёными необходимости сохранения нетронутыми частей природных территорий. С другой стороны, эти территории были не нужны власти, были не нужны государству. Экономические приоритеты были иные: масштабное строительство промышленных индустрий и индустриализация сельского хозяйства. Когда человек, живущий на земле плодами этой земли, крестьянин, уничтожался тотально как класс вместе с деревнями и сёлами, его заменял рабочий сельского хозяйства, от земли отстранённый.
На примере Баргузинского заповедника: уже в 30-е годы численность соболя была восстановлена. Заповедник перестал быть соболиным, стал просто заповедником, частью формирующейся заповедной системы страны. Но к тому времени меха животных перестали быть «мягким золотом». Экономические приоритеты изменились, а там, где меха ещё требовались, строилась индустрия звероферм: пушные зверьки разводились в неволе.
Вернёмся теперь в наши дни. Сейчас, в обществе после массовых индустрий, в пост-индустриале, вещи или даже массовая сельскохозяйственная продукция перестали быть дефицитом. Всем всего хватает, возникают даже избытки. В Советском Союзе такое состояние эко-номики называли «циклическими капиталистическими кризисами перепроизводства». Плюс меняются сами технологии, а вместе с новыми технологиями изменяется и жизнь общества.
И вот на заповедные земли, которые до этого никому особенно не были нужны, обратили внимание.
И вот на дикого зверя в Русской тайге, который крупному индустриальному бизнесу был никак не интересен, обратили внимание «большие дяди».
Всё очень просто: это реально последние участки Земли, которые ещё никто не захапал в собственность и не подверг разграблению при коммерческой эксплуатации. И это происходит у нас перед глазами прямо сейчас: вторичное освоение природной среды. Доосваивается, догрызается то, что было пропущено, то, что не было «жирным куском» на прошлом этапе индустриального общества.
© ПАВЕЛ ПАШКОВ
