Account

Posts of Метажурнал

newest first

#5340Textedited

Украинский переводчик и исследователь Целана Петро Рихло усматривает в этой строке Целана отсылку к Гёте: Gedichte sind gemalte Fensterscheiben - «Стихотворения - расписанные оконные стёкла». - Рихло П. Поетика діалогу. Творчість Пауля Целана як інтертекст. Київ: Дух і Літера, 2021. С. 100. (https://ukrainianjewishencounter.org/media/ryxlo_poetyka-book-2021_druk.indd_.pdf?utm_source=chatgpt.com). У Целана рисование сердец заранее объявлено напрасным. У Лукашовой весна пишет на цветных стёклах миф о сотворении мира, который вскоре растворится под дождём. Возникает любопытная последовательность: Гёте - Целан - Лукашова. Изображение, призванное преобразить мир, постепенно утрачивает способность его удерживать.Следующая строка меняет технику: письмо становится выжиганием. Свет чернеет, оставляя след ожога. Лунный идол присутствует пока лишь как «обрис», очертание. И сама весна, обычно связанная с ясностью и пробуждением, погружена в «мутную майскую дрожь». Затем следует неожиданное возражение: «нет, вечность пахнет амброй и миррой, Gotheit, Rrose Selavy». Кому адресовано это «нет»? Предшествующему изображению? Самой идее сотворения мира? Вечность внезапно обнаруживает запах, причём двойственный: амбра напоминает о чувственном, эротическом, мирра - о священном помазании и погребении. Рядом оказываются сознательно деформированное Gotheit (немецкое Gottheit, «божественность»), напоминающее о мистической традиции Майстера Экхарта с его различением Бога и Божественности, и Rrose Sélavy - женский псевдоним Марселя Дюшана, игра с полом, именем и авторской идентичностью. Даже божественность здесь не избегает деформации, хотя бы и на письме. Между тем мир, едва возникнув, уже исчезает: «мы не заметили, как ливень растворил старый город, а после и весь космос». Масштаб происшествия несоизмерим с будничностью сообщения. Ливень растворяет сначала город, затем космос, причём свидетели катастрофы ничего не замечают. Возможно, здесь сказывается первоначальная природа мира, написанного на стекле: изображение смывается водой. В последнем стихотворении подборки происходит нечто похожее: «лики сложатся в знаки, знаки смоет море». Вода, прежде певшая лондонский фанк, теперь уничтожает созданные образы. Но космос обещает возродиться, «словно месяц в Вальпургиеву ночь». Весенний праздник магических превращений возвращает нас к началу стихотворения. Правда, обещания нового рождения оказываются странными: «вечер без утра цветы без плодов сны с мертвеннозвёздной дырой вместо твоего лица». Три строки построены почти одинаково, хотя в последней ожидаемое «без» уступает место гораздо более жестокому «вместо». Вечер лишается продолжения, цветение - плодоношения, сон - человеческого лица. Нарушается порядок естественных превращений. Весна сохраняет способность порождать новые формы, но эти формы обречены на бесплодие. Всё предшествующее сотворение мира, возможно, совершалось ради встречи с этим «ты». Но весна, способная заново породить вселенную, оказывается бессильной вернуть отсутствующего. В первом стихотворении подборки отсутствие было слышимым: «Ты / отсутствуешь так громко, избыточно». Здесь оно выражено минус-пространством. Ему достаточно одной дыры вместо лица. И вновь вспоминается Целан, у которого звёзды, глаза и пустота принадлежат одному тревожному поэтическому пространству. У него эти дыры как раз прожигаются звёздами. #комментарий_Алёши_Прокопьева

Open in Telegram
Views371−52%vs avg
Forwards4
Reactions10
Comments0
#5339Link preview

Не могу пройти мимо стихотворения, в котором мне мерещится Целан. И хочу поговорить об интертекстуальности на фоне всей небольшой подборки, опубликованной в седьмом номере журнала «Хижа». Даже если автор совсем не имел в виду Целана (что вряд ли), совпадения говорили бы об очень многом. Стихи Даши Лукашовой населены богами, мифологическими существами, небесными телами, цветами и запахами. Нюкта, Алголь, Андромеда, Аттис, Кипарис, Хлорис, Селена, Сатурн встречаются здесь с Филиппом Глассом, Марселем Дюшаном и лондонским фанком, отсылающим, вероятно, к британской музыкальной культуре 70–90-х годов. Поют его «иступленные летних луж круги-рты»: круги на воде превращаются в раскрытые рты, ливень - в городской хор. Образы охотно меняются свойствами: небо обретает струны, голос - лиловый цвет, солнце брызжет смолой. Синестезия, знакомая нам ещё по романтикам, соседствует с почти сюрреалистическими превращениями. Длинные синтаксические периоды с трудом поспевают за метаморфозами (если честно, мне это немного мешает, но и ранний Целан не был лишён юношеской избыточности), накапливая имена, определения, неожиданные сближения. На этом фоне «странная весна...» выделяется краткостью и относительной синтаксической прозрачностью. Всего восемь строк, несколько синтаксических движений, последнее из которых распадается на короткие, почти заклинательные формулы. При этом стихотворение охватывает целую космогонию - от сотворения мира до его уничтожения и обещания нового рождения. «Сны с мертвеннозвёздной дырой вместо твоего лица». Дыра представляется мне смысловым центром стихотворения, хотя появляется лишь в последней строке. Слово «мертвеннозвёздная», построенное очень уж по-немецки, можно помыслить здесь todesternig, соединяет небесное свечение с мертвенной бледностью. На месте лица зияет пустота, сохранившая какие-то свойства звёздного мира. Вспоминается сюрреалистическая поэтика с её сближением далёких предметов и превращениями человеческого тела в космический ландшафт. Но ещё ближе, кажется, всё тот же Целан, наследующий французским сюрреалистам, у которого глаз, звезда, лицо и пустота постоянно вступают в отношения, нарушающие привычную предметную логику. В первом стихотворении подборки уже возникает сходная ситуация: «Ты отсутствуешь так громко, избыточно». Отсутствие приобретает почти физическую силу, становится слышимым, заполняет пространство. В «странной весне» оно получает зримое воплощение. Причём лицо исчезает последним, когда весь мир уже пережил уничтожение и новое рождение. Вернёмся к началу: «странная весна пишет на цветных стёклах миф о сотворении мира, чернеющий свет выжигает в мутной майской дрожи обрис лунного идола». «Обрис» - прекрасная работа со словом! Словно «абрис» сблизился с глаголом «обрисовать». Но ещё существеннее возникающая здесь целановская параллель: Umsonst malst du Herzen ans Fenster - «Напрасно ты рисуешь сердца на оконном стекле» («Мак и память», https://www.planetlyrik.de/hermann-burger-zu-paul-celans-gedicht-umsonst-malst-du-herzen-ans-fenster/2023/12/ ). У Целана на стекле появляются сердца, у Лукашовой - целый миф о сотворении мира. Меняется и субъект действия: вместо «ты» - весна, которая сама пишет на стекле. Немецкое malen означает рисовать, живописать; русское «писать» сохраняет оба значения - создавать изображение и создавать текст.

Open in Telegram
Views338−56%vs avg
Forwards2
Reactions1
Comments0
#5338Link preview
Views327−57%vs avg
Forwards0
Reactions14
Comments0
#5336Text

#переводы Сергей Жадан СОСНЫ Сосны, похожие на детский почерк, с ощутимым наклоном вправо от постоянного западного ветра. Утренние торопливые сборы, детское отчаяние перед грамматикой, которой с тобой говорят жизнь и смерть. Да-да, мы зависимы от пейзажей, от деревьев, что вырастают вместе с нами, от склонов и холмов. Камни нам ставят произношение, русла определяют наш темперамент, родители стоят рядом, провожают взглядом солнце, словно вечерний поезд. И тогда этот упрямый ноябрьский лес – стихотворение, написанное детской рукой: хорошо родиться под этими небесами, хорошо стоять над утренним берегом, привыкать к азбуке, словно к горизонту, влюбляться, будто делать грамматические ошибки. 01.11.2026 (Перевел с украинского Станислав Бельский) СОСНИ Сосни, схожі на дитячий почерк, з відчутним нахилом вправо від постійного західного вітру. Ранкове квапливе збирання, дитячий відчай перед граматикою, якою до тебе говорять життя і смерть. Так-так, ми залежні від пейзажів, від дерев, які виростають разом із нами, від схилів і пагорбів. Каміння нам ставить вимову, русла визначають наш темперамент, батьки стоять поруч, проводжають поглядом сонце, мовби вечірній потяг. І тоді цей впертий листопадовий ліс – вірш, писаний дитячою рукою: добре народитися під цими небесами, добре стояти над ранковим берегом, звикати до абетки, наче до обрію, закохуватись, ніби робити граматичні помилки. (Авторский блог переводчика) #выбор_Дмитрия_Гуревича

Open in Telegram
Views624−19%vs avg
Forwards13
Reactions28
Comments0
Views growthHide views growth

Views growth

Hours after publication

Show as table
Hours after publicationViews
0 h0
22 h382
36 h624
  1. After 24 hours382
  2. Total to date624
#5333Text

Александр Шимановский * * * считай от вспышки до звука от вспышки и до весны   всезапоминай   несмываемость линии недвижимость людей домов и книг из-под волны земли сухой каменной крови высохшей   снова и после и ничего большего   вспышка в небе новую линию чертит такую простую такую незаживающую мою и не только ибо есть и будет тем что болит тем что болит так что дойдет   остается немного перехватывает льет   скажет будь бери из рук в руки почти и даже нигде если не держишь не выпадешь из весны неистовой из голодной крепости держи дыши   первый соблазн после первого страха   одно одним Источник: из будущей подборки для «несовременника» #выбор_Вячеслава_Глазырина Мир в этом эсхатологическом стихотворении оглушен ожиданием: все замерло, ни единого звука. Расстояние в несколько секунд между вспышкой и тьмой. Задача говорящего – запомнить порядок, который был до взрыва. Порядок, казавшийся незыблемым. Страх парализует, и волна земли, поднявшаяся взрывом, погребает заживо. Но приходит весна и возвращается страх: все вернется. снова и после и ничего большего Но возвращается оно иным, а боль объединяет. Стихотворение физиологично: его ритм определяется сбивчивым дыханием говорящего. Разрыв в небе остается шрамом на теле. Кажется, болит настолько, что дойти должно до всех. Но все возвращается, все повторяется. Я спросил у Александра, как он определяет для себя поэтический ритм: Бывает трудно разделить то трудное, которое чувствуешь, которое болит и которое меняется, как меняется любой человек. И тем более трудно его разделить с другими. Для этого нужно совершенно иное будущее. Независимое от меня. Я думаю, что если по-настоящему читать литературу – мировую литературу и мировую поэзию – видишь, что вся она занята превращением, изменением, предчувствием. Вся она написана с каким-то наклоном. Почерком в будущее. В этом будущем, быть может, она случается прежде, чем в действительности с нами, здесь и сейчас. Такая странная история идей. Такое странное знание памяти. Обретаемое памятью. Место приложения нашей мысли, нашей боли, нашего действия оказывается местом ритма. Поэзия в первую очередь, конечно, ритм. Этот ритм бывает изменчив, – повторяясь, ничто не повторяется в точности таким, каким было прежде. На примере исторических повторений неточность эта еще более наглядна. И вот когда блуждаешь, почти теряешь и вдруг познаешь, находишь какой-то ритм, какой-то закон даже раньше, чем успеваешь понять, что именно тебе открылось. Я хочу сказать, что носителями знания – поэтического знания, в частности, – выступают самые неожиданные и в то же время абсолютные вещи. Дыхание, например. Или пауза. Или способность тела помнить то, чего сознание никогда не знало. Иногда мне кажется, что стихотворение начинается именно там, где перестаёшь различать собственный ритм и тот, который пришёл извне. И, возможно, самое странное здесь то, что тело узнаёт его первым. Раньше памяти. Раньше самого события. Дыханием. #автокомментарий Люди в голодной крепости, в темнице истории тараторят, их речь спотыкается, захлебывается: скажет будь бери из рук в руки почти и даже нигде если не держишь Но что им остается, если память в блокаде, если даже речь нужно освободить? #комментарий_Вячеслава_Глазырина

Open in Telegram
Views580−24%vs avg
Forwards6
Reactions18
Comments0
#5332Text

Стихотворения в книге Анны Родионовой "спектр" создают пространство, которое хочется назвать безвременьем. Их субъекты существуют как будто на нескольких уровнях сразу, и эти уровни связаны друг с другом неиерархично, как элементы большого графа, изображённого в начале книги художницей Дарьей Яшиной. Само чтение книги напоминает прокрутку колёсика мыши: отдельные элементы то приближаются, то удаляются, а границ обозначенного в конкретном тексте пространства не видно. Поэтому особенно интересно обращать внимание на детали, которые показываются крупным планом. Выбранное мной стихотворение "Псы едят пыль..." находится в главе/разделе "копия-пыль". О соединении природного и технического у Анны Родионовой довольно много сказано и в предисловии Никиты Сунгатова, и послесловии Анны Глазовой. Об этом стихотворении Сунгатов пишет как о примере насилия, "которое пронизывает книгу, почти никогда не называется прямо, но производит именно такое смешение чувств, которое невозможно интегрировать". Я бы хотела отметить и то, как стихотворение здесь отражает изменение масштаба, о котором написано выше. Псы едят пыль или то, из чего состоит мир/пространство, следы, которые вещи и существа оставляют на пыли. Здесь возможна и перекличка с Драгомощенко и его образом пыли ("счастье на крыше испить / меру полуденной пыли"), пыль также отсылает к одному из узлов графа в начале книги, который тоже обозначен как "копия-пыль". Тем не менее, всё это может оказаться иллюзией, потому что субъекту стихотворения "так кажется". Мы смотрим со стороны и даже газ, который вызывал бы слёзы остаётся "бесслёзным". После этого снова видны детали: "Гранулы, пот, солнце" - разное состояние, размер соединяются в один мир, от большого к малому и наоборот, от малого к большому (Сначала ты - жемчуг / внутри зрачка. После - страна, ниже"). Дальше в тексте проступает то насилие, о котором пишет в предисловии Сунгатов: "Выборы на прогулке этих зубов, выгул / буквален" - псы, которые в начале стихотворения совершали активное действие, ели пыль, здесь сведены до зубов, их выгуливают. В последнем двустишье мы снова отдаляемся на некоторое расстояние, но если в начале стихотворения наблюдение было, скорее, нейтральным, то здесь возникает вина ("скинь / каплю в резец вины"), невозможность отдалиться до конца. Горизонтальные линии, которые начинают и заканчивают стихотворение как будто обозначают, что увиденное — лишь маленький кадр, появившийся на секунду, и который может исчезнуть в любой момент. #комментарий_Ксении_Демидовой

Open in Telegram
Views666−13%vs avg
Forwards2
Reactions23
Comments3
#5330Text

Феномены, описанные в стихотворении Насти Нич, могут быть восприняты только благодаря синестезии всех чувств. Уже в первой строчке («структурный оттенок белого шума») гибридизируются цвет, звук и структура – которая может быть воспринята визуально, тактильно – или быть не подвластной чувственному опыту субъекта вообще. По мере прочтения объекты чувствования становятся более понятными, а восприятие – более личным. Обнаружение структуры шума (помехи извне или изнутри) и его оттенка связано со стремлением наблюдателя познать мир и его процессы, описать их. Другой пример классификации, имянаречения – «снежные органы»: это необычный образ, который нельзя понять однозначно (это органы снега, если бы он был организмом или структурой, или органы чего-то иного, а снег – вещество, из которого они состоят?), но об органах можно сказать, что они обладают особой функцией. Но снежные органы «пустынно выверенные», а значит, функционируют не так, как должны. Описываемое не статично, поэтому ключевое слово в тексте – «метаморфозы». Они названы знобкими – это слово может значить и холод, и чувствительность к нему. Финал стихотворения концентрируется вокруг фигуры лирической героини, находящейся в безлюдье, а из всех чувств остаётся осязание. Именно оно связывается с присвоением окружающего себе («я хочу дотронуться и взять»). Чувство холода, которым завершается стихотворение, показывает, что прикосновение не может поменять свойств объекта – таковы условия сосуществования в художественном мире стихотворения. #комментарий_Глафиры_Солдатовой

Open in Telegram
Views663−14%vs avg
Forwards3
Reactions27
Comments0
#5329Text
Views653−15%vs avg
Forwards6
Reactions39
Comments0
#5328Textedited

Дайджест новостей поэзии Журналы: Вышли новые номера журналов "Кварта", "Черный дрозд" и "Найдено". Обновились "Волны" и web-альманах. Выбранные публикации: Вячеслав Попов ("Кварта"), Юлия Кокошко (Poetica), Семен Гринберг (Vmesto. media), Бэй Дао ("Несовременник"), Костя Ямщиков ("Волны"), новый текст Жени Беркович. Книги: Владимир Коркунов, Алена Чурбанова, Зоя Барзах, стихи Виктора Пивоварова, Александр Альтшулер, Татьяна Красильникова, Петр Г.К. (Разумов), серия "Химер", антология текстов о слепоглухоте, литературная биография Бориса Херсонского, написанная Дирком Уффельманом, зин "Сфабриковано". Статьи, интервью и реплики: Владимир Кошелев беседует с Барреттом Уоттеном. Полина Табакова об Энн Карсон. Борис Лейбов о книге Дмитрия Строцева. Максим Дремов об Арине Воронцовой. Алексей Масалов о Горбушке беликов. Евгения Вежлян беседует с Михаилом Эпштейном. Кирилл Шубин "Трансмутации чтения". Нико Железниково о point-click-чувственности. Ирина Кадочникова о книгах Александра Переверзина, Ольги Аникиной и Сергея Кудрина кто бы сомневался. Евгения Вежлян, Владимир Губайловский и Владимир Друк пишут о книге Александра Бараша. Андрей Гелианов об Анри Волохонском. Петр Скопин об одном из туров слэма. Вторая часть интервью Томаса Финка с Алексеем Порвиным. Беседа с Константином Шакаряном о "советской мировоззреческой ветви" (или это в рубрику "Кринж"?). Кварта: Полина Барскова о Шварце и Заболоцком. Олег Лекманов об одном стихотворении Еременко. Павел Фрегатов об одном сонете Мандельштама. Ольга Балла о книгах Дарьи Мезенцевой и Николая Звягинцева. Влада Баронец об антологии блокадной поэзии. Юрий Касянич о книге Людмилы Казарян. Валерий Шубинский о книге Антона Азаренкова. Видео и подкасты: Последняя лекция из цикла Юлии Подлубновой об уральской поэзии. Презентация книги переводов из Хамуталь Бар-Йосеф. Линор Горалик беседует с Демьяном Кудрявцевым, Яков Подольный - с Егором Зайцевым, Зинаида Пронченко и Константин Шавловский - с Глебом Моревым, Николай Александров - с Верой Павловой. Вячеслав Попов в подкасте Юрия Володарского. Кринж: Галю Рымбу объявили "иноагентом". Маргарита Симоньян перевела стихотворение "Ворон" Эдгара По. На аукционе «Литфонда» — автографы и издания ленинградского андеграунда из коллекции Константина Кузьминского. Дополнение к ранее вывешенному предыдущему дайджесту событий ноября от проекта "Фигуры". Список эмигрантских лит. мероприятий от "слов-вне-себя". Что-то важное упустили? Напишите в комментариях. #дайджест_новостей_поэзии@metajournal

Open in Telegram
Views1,091+42%vs avg
Forwards7
Reactions22
Comments5
#5326Link preview
Views902+17%vs avg
Forwards6
Reactions18
Comments0
#5325Link preview

Гали-Дана Зингер совершенно честно расставила в этом стихотворении подсказки, необходимые для его расшифровки. Название отсылает к комедиям Бомарше (1774-1775) и к опере Россини (1816), в либретто которой использован этот же сюжет. Имя Фигаро, по мнению просвещенной публики, происходит от испанского picaro, что означает «хитрый, плутоватый». Так же обозначают бойких и бодрых героев плутовских романов. Еще одна подсказка содержится в строчке: «ла-ла-ла-Largo al фа-фа-factotum». Ведь Largo al factotum и есть знаменитая ария Фигаро, к мелодии которой прямо отсылает строение фразы. В арии Фигаро рассказывает, как много он умеет, какой он быстрый и ловкий и как нужен всему городу. Сама ария просто переполнена радостью жизни и неукротимым стремлением действовать. Соответственно, анти-Фигаро — это отказ от суеты, предпочтение созерцания действию, важность попытки прислушаться к небесной музыке вместо погружения в земные дела. Знаменитому «Figaro qua, Figaro là» — «Фигаро там, Фигаро здесь» — Гали-Дана Зингер в первой же строчке стихотворения противопоставляет «не быть ни здесь, ни там», таким образом сразу же раскрывая смысл заглавия. Интересно также, что у третьей строфы совершенно другой ритмический рисунок, словно бодрая и веселая музыка невольно начинает «отнимать» стихотворение у поэта. И странным образом отказ от земного ускоряется и становится чуть более бодрым, в какой-то момент (хоть мы этого и не увидим) диалектически превращаясь в свою противоположность. #комментарий_Анны_Голубковой

Open in Telegram
Views838+9%vs avg
Forwards2
Reactions11
Comments0
#5324Link preview
Views895+17%vs avg
Forwards7
Reactions23
Comments0
#5322Text

Перед нами своего рода горациева Ars poetica (и все родственные ей и производные от нее прескриптивные поэтики) конца первой или начала второй четверти двадцать первого века. Этот текст одновременно и ироничен, и серьезен. Автор, очевидно, выводит портрет и программу «высокого» искусства, противопоставляя ее «низкому». То, чего следует избегать, чтобы не осквернить «высокой» поэзии – это, можно сказать, материя, материальное, если к материи отнести  биологическое и аффективное тело и социальные обстоятельства: злоба дня, исторический момент.   Писать следует «без малейшего намека на возгонку аффекта и агрессии, а лишь с налетом легкой меланхолии». А знаки, при помощи которых можно писать такое письмо – это «самоопустошительные знаки стирающие сами себя дарующие такую форму свободы которая связана с идеей смерти […]». В намеченной системе вульгарным, недопустимым, контаминирующим оказывается все то, что слишком горячо, отчего разит материальностью жизни, аффекта, интереса, то, что еще не остужено и не притравлено, не привито смертельной прививкой негативности. И так оказывается возможен триумф «невозмутимости и логики над глупостью похотью и уродством». В этом тексте вполне отчетливо слышна критика этого стремления к (чистоплюйской и брезгливой) красоте (в такой ее исторической форме). Еще сам Шиллер, цитируемый здесь, предлагал к красоте относиться с подозрением («О Возвышенном»): «Возвышенное, таким образом, доставляет нам выход из чувственного мира, к которому красота охотно приковала бы нас навсегда. Не постепенно (ибо нет перехода от зависимости к свободе), но внезапно и путем потрясения исторгает возвышенное самостоятельный дух из сетей, которыми утонченная чувственность его опутала и в которых она его держит тем крепче, чем они прозрачнее». Там, где для освобождения от изнеженности красотой Шиллер в 1801 году предлагал возвышенное, Роман Осминкин в 2020 и 2026 никакой программы не предлагает и сам уверенно держит ту ноту сократовской «в меру горькой иронии», над которой же сам и иронизирует. Впрочем, имея опыт чтения других его текстов, мы знаем, что он не чурается всего того, что запрещается к использованию в этой методичке по «высокому»: ни аффекта, ни социального, ни телесного, ни злободневного. Но готов ли автор до конца низложить, объявить исчерпанной и недействительной ту систему координат, над которой он иронизирует? Не уверен. Уж очень у этой шутки серьезный тон. #комментарий_Якова_Подольного

Open in Telegram
Views856+11%vs avg
Forwards1
Reactions12
Comments1
#5321Text

Роман Осминкин *** не употребляй слова с сильным эмоциональным окрасом они могут ранить попробуй полутона недосказанности прикосновения мягкие пассы попробуй не от души навзрыд и не на разрыв аорты а эмпатично вкрадчиво внимательно без пены у рта и лингвистической рвоты свое нарциссическое эго не выпячивая прояви заинтересованность неподдельно но ненавязчиво попробуй чтобы твое трансцендентальное я было лишь слегка намечено пунктиром или еще каким мерцающим образом не стесня йся быть растерянным сомневающимся и даже чуть пристыженным сконфуженным но никогда не обиженным чтобы без ресентимента без черной желчи без депрессии без малейшего намека на возгонку аффекта и агрессии а лишь с налетом легкой меланхолии просачивающейся между строк как интерлинеарные схолии элегично как запечатленное время истории замедленная темпоральность едва уловимые всполохи памяти намекающие на людей и вещи что пришлось оставить и обещающие гуманную резиньяцию и светлую печаль чтобы как бы вроде бы и похуй но все-таки немножечко жаль и даже если впустишь в лексический строй глагол коитальной семантики так его окружи и обставь чтобы он был с послевкусием отсылающим к преодоленным но таким витальным клише романтики и ни в коем случае не опускайся до стихов как на злобу так и на добро дня ничто сиюминутное актуальное наносное словом все то чем пестрят ленты новостей и социальных сетей не должно захватывать тебя ведь нет ничего хуже совпасть со своим временем и устареть вместе с ним твоя претензия впрочем не явленная но имплицитно присутствующая это вечность - вечность с привкусом в меру горькой иронии той сократовской иронии что пробуждает чувство неразрешимого противоречия между необходимостью и невозможностью исчерпывающей полноты высказывания и никакой риторики которую можно уличить в грубой прагматике или даже вообще в какой либо цели кроме нетелеологической целесообразности какой либо привязке к денотату да что там к денотату к означаемому вообще самоопустошительные знаки стирающие сами себя дарующие такую форму свободы которая связана с идеей смерти но не той вульгарной телесной смерти а почти онтологической смерти как формы жизни по ту сторону как вечного дления времени конца вспомни шиллера смотрящего на юнону людовизи и прозревшего что боги индифферентны по отношению к людям они ничего не хотят от людей познавших свободу и тебе всего лишь нужно побыть немного полубогом в объективной полуотрешенности или пробудить иллюзию этой свободы в читателе впрочем пробудить еще слишком обременено коннотацией желания но ты свободен от всякого желания и читатель видя это по необходимости становится конгениален твоему тексту и при должном усердии ума и воли может разродиться собственной интерпретацией и приблизиться к олимпу просветленных где ни один мускул не дрогнет на лике аполлона и лишь вялые лепестки гениталий аллегорически знаменуют победу невозмутимости и логики над глупостью похотью и уродством (стихи прошедшие проверку временем 02.11.2020) Источник: тг-канал автора #выбор_Якова_Подольного

Open in Telegram
Views802+4%vs avg
Forwards10
Reactions27
Comments3
#5320Text

Удушье эмиграционного пространства и времени, переданного Яной Марковой, в стихотворении встречается с нежностью города и вечно продолжающейся жизнью. Бюрократический язык, что в поэзии часто деавтоматизируется и предстаёт мучительным означающим власти (классификации, нормы, регуляции), здесь переходит в метафизическое измерение: слово «освобождение» из поля эмансипации перемещается в негативное измерение «освобождения от надежды». При этом именно лишение всяких надежд позволяет героиням сдвинуться с места, на время забыть о ярости, увидеть море. Пересечение государственных границ, подготовка документов, такая лёгкая для одних и тяжёлая (и при этом жизнеспасительная) для других, — эти опыты описаны Марковой телесно, но через тела других. Рыбы, смотрящие на мир через линзы мутнеющих глаз, расцветающие и вянущие цветы регистрируют нестабильность как зрения, так и жизни вообще, принимающей разные состояния. Дюны, между которыми замирают в коридоре визовых отказов пески и героини, повторяют складки льняного костюма.  Тела беженцев, просителей убежища, депортированных и «нелегалов», мелькают перед моими глазами. Лучезарная жидкость просвечивает в дырках их надувных лодок.  #комментарий_Лизы_Хереш

Open in Telegram
Views1,217+58%vs avg
Forwards6
Reactions27
Comments1
#5319Text
Views1,155+50%vs avg
Forwards8
Reactions48
Comments0
#5317Textedited

Текст Селины Тайсенгировой “сольный сальхов” построен на: 1. одических элементах (Viva la великие фигуры в фигурном катании Ульрих Cальхов и Тереза Уэлд); 2. проблематизации цены достижений в спорте, через: 2.1. сцену падения Ульриха Сальхова, спустя последовательные восемь лет тренировок “смерть к которой Ульрих последовательно шел” на своём последнем выступлении на Олимпийских играх в 1920 году; 2.2. сцену бесстрашного преодоления объективации и концепции “уместной женственности” и введением новых элементов (собственно первый сальхов (прыжок)) в программу выступления Терезой Уэлд на её первых олимпийских играх в 1920 году; 3. ироническом переосмыслении одического начала: в финале вместо прославления достижений звучит сомнение “а стоило ли вообще\неужели вы сами не понимали”? Стоило ли Терезе преодолевать предписанные границы, а Ульриху дарить миру сальхов? Эта двойственность работает как метамодернистский приём: мы слышим и восхищение героями, и сомнение в цене их достижений, и иронию над миром, которому они достаются. Сюжетно Селина работает с кольцевой композицией, начиная с прямого сравнения элемента фигурного катания с одиночеством, развивая идею через серию сцен  /невозможность соединить прыжки напрямую, ожидание в воздухе, осуждение Терезы судьями/ и в финале приходя к пику декадентских мотивов: «ох/ах, [ну] и стоило ли, Тереза, стоило ли, Ульрих?» C одной стороны авторка оставляет нам возможность самим решить, что здесь поставлено под вопрос: смысл человеческого усилия или сама необходимость дарить красоту миру, который таков, каков он есть (см новостные сводки сейчас и всегда), с другой самим жестом письма помещая эту рефлексию в стихотворную форму декларирует, что да “стоило”. Этим текстом Селина продолжает линию экфразизов/посвящений, соединяя события и образы так точно и плотно, что каждая деталь двигает сюжет и раскрывает темы одиночества и присутствия искусства/событий/мест в повседневной жизни маленького (большого) человека. #комментарий_Саши_Иванкова

Open in Telegram
Views895+17%vs avg
Forwards2
Reactions22
Comments0