Аукцыон — Как я стал предателем
Продолжаю рассказывать об альбомах, которые меня сформировали
Сначала со мной случились дворовые песни из репертуара Кино и Гражданской Обороны, потом Аквариум — словом, верхушка айсберга русского рока. И русский рок действительно казался айсбергом — каким-то холодным, лишённым тепла человеческого тела. Ничего удивительного: я рос в эпоху, когда даже Мумий Тролль плавно переходил в разряд «отцов», а до «дедов» дела мне тем паче не было. Не зная перестроечного контекста, невозможно было почувствовать жизнь в записях этих групп. В конце концов, никто из них не качал.
А потом я услышал «Нэпмана» — кстати, как раз в период увлечения Talking Heads, с которыми Аукцыон небезосновательно сравнивают. Я был поражён тем, что песня советской группы качала больше, чем бирновщина. Stop making sense, воистину. Я чувствовал, что группа Аукцыон опаснее, чем Talking Heads. И это до сих пор объективный факт.
Разве этот альбом начинает качать не с названия? Если у человека есть мозги и характер, оно просто не может не понравиться. Чёрт, да я бы и группу так назвал. В нём ведь так много желания и стремления, причём не отложенного в будущее, а утверждённого как уже случившийся факт. Заявление осмелившихся и достигших — это утверждение полной автономии уже на уровне построения одного предложения.
Такого названия нет ни у Talking Heads, ни у Radiohead, ни у Shortparis, ни у любой другой арт-рок-группы, что якобы бунтует внутри художественных миров, но никогда не обрушивает художественный мир в качестве жеста критики на материальный в должной степени. При всей экспериментальности эти группы в первую очередь обслуживали культурные институции, средний класс; в них, если и была радикальная потенция, то она никогда не получала бескомпромиссной реализации. Обслуживание уже сформированного богемно-буржуазного дискурса привлекало их больше, чем радикальный с ним разрыв. Так сказать, хорошие группы, но не The Doors.
Аукцыон же историчны: они прорезали ткань реальности, как Владимир Весёлкин, учинивший, возможно, первое стриптиз-шоу в истории отечественного ТВ (не на пустом месте журнал «Работница» назвал их глэм-глиттер-группой!). При всех абстракциях про мёртвого красного стрелка или вынесенного на обложку жеста Рот Фронт с «фигой» ясно, что эта пластинка полностью вписана в контекст эпохи. Понятно, что «Осколки» высмеивают эстетику широкого жеста. Понятно, что «Нэпман» рифмует Перестройку и эпоху НЭПа (сатира разом и над жадностью капитализма, и над утопичностью коммунизма), а в «Бомбах» Аукцыон аудиально реанимируют Марка Шагала, взирая с высоты птичьего полёта на изуродованную Афганистаном позднесоветскую повседневность.
Но Аукцыон прорезали ткань реальности не только номенклатурно-советской, но и плохо влиявшей на кожу ткань русского рока, невольно выставив его на своём фоне ещё одной номенклатурой. Они, образно говоря, предатели русского рока. Аукцыон, как и некоторые другие артисты, «предали» русский рок совершенно случайно: просто сочинив и сыграв тот максимум, который другие не могли, вдруг стало ясно, что вчерашнее статус-кво сегодня уже пережиток. Даже местами близкий по груву «Радио Африка» Аквариума, выпущенный за пять лет до записи КЯСП, зазвучал так, будто вышел на двадцать лет раньше, — не в смысле, что Аквариум записывались в 1968-м, а в смысле, что Аукцыон звучали будто из будущего.
При этом именно Аукцыон стал одной из редких перестроечных рок-групп, открывших настоящую поэзию — ту поэзию, которую от русского рока все и ждали: поэзию звука. Разве «Охотник» — не самое близкое к «Озарениям» Рембо произведение в русской литературе именно из-за музыки? Разве «Мальчик, как мальчик» не звучит как интро к «Акире», если бы он был снят «Союзмультфильмом» и посвящён бедолаге-пионеру Железкину, жертве советского эксперимента? Разве саундскейп песни «Вечер мой» не сокрушает тревогой, подобно картинам экспрессионистов?
После этого альбома любое утверждение, что отечественная культура априори депрессивна и текстоцентрична, есть настоящее предательство русской культуры.