Прочел новый сборник Вячеслава Попова «Ее сын. Его сны», а потом, чтобы перепроверить впечатления, перепрочел его же прошлогодний «Быстротеченск и окрестности». Впечатления не обманули, Попов продолжает делать примерно то же самое, и слава Богу, потому что он хороший поэт, но вот не уверен, так ли это задумывалось, или книга должна была стать качественным переходом куда-то. Вроде бы нет — некоторые стихи из «Быстротеченска…» в «Ее сына» перешли, и встали куда надо, смотрятся на своем месте, правда, по какому принципу одни перешли, а другие нет, не понимаю.
С другой стороны, «Сын» дополнен прозаическими текстами — описаниями снов и мемуарами самого Попова и его матери. Эти материалы явно новые и как бы отсекают книгу от предыдущих, чисто поэтических, но материалов как будто маловато, и мне они не показались такими уж накрепко увязанными со стихами. Возможно, это первая проба публикации, и со временем появится полностью отпочковавшийся от стихов сновидческо-воспоминательный сборник.
Стихи Попова качаются между двумя полюсами, от суперконкретного, авто- и просто биографического — к предельно абстрактному (движения в обе эти стороны заметны и в «Быстротеченске», и в «Сыне»). Поэт смело ставит в центр вторых большие слова типа «душа», «жизнь», «смерть», почти никак их не приземляя, не детализируя. На мой взгляд, такие Попову удались хуже, потому что из слов этих за столетия поэтического употребления вымылось почти их содержание, и без соседства с деталями какими-то они читаются невнятно, как обязательные фигуры речи. Тем не менее, не бояться банальностей, переоткрывать их и говорить заново — важное поэтическое достоинство, и, возможно, я еще в этих пока непонятных мне стихах что-нибудь вычитаю.
Вот антипример, где «душа» все же возникает, но как итог, после предельно конкретного описания всего, что «не душа»:
***
я пошел работать нищим
я достиг высот
аммиаком и гноищем
от меня несет
я одет зимой и летом
в дыры и слои
нянчу в банке под скелетом
кровные свои
у меня грудная клетка
двадцать три ребра
в ней позвякивает редко
кучка серебра
эти тычут в нос табличку
плачут и поют
мне же мелкую наличку
просто подают
сыплют мелочь прямо в руку
в сторону дыша
хорошо слышна по звуку
каждая душа
Еще один обезоруживающе честный ход — не расставлять подальше содержательно похожие стихи, а наоборот, ставить их прямо блоками, не бояться повторений. Тут вся книга целиком по этому принципу и построена, но даже в больших тематических разделах есть дополнительные переклички внутри (например, сразу пять подряд про болеющих детей в разделе про детство).
Городской романс, который я при первом прочтении «Быстротеченска» обнаружил, снова мне звучит из нескольких стихов:
ДОМ ОТДЫХА
там над рекой дом отдыха
шестиколонный портик
советская символика
его совсем не портит
как храм он возвышается
кругом снега по пояс
тулуп и шапка заячья
торопятся на поезд
скрипят казенно валенки
и пар у рта клубится
все ухажеры валькины
завхозы и убийцы
Возможно, в подобных поповских стихах как раз и смыкаются, становятся единонаправленными конкретность (количество колонн, форма одежды, точное имя зазнобы) и абстрактность («кровь — любовь»), что моему сердцу очень мило.