Карло Гинзбург «Соотношения сил. История, риторика, доказательство»
Ряд скептиков (Х. Уайт, Р. Барт) смотрят на историю как на художественные вымыслы. По их мнению, историографические и худож. тексты автореференциальны, то есть, не имеют верифицируемой связи с внетекстовой реальностью, к которой отсылают. По сути, это означает, что истина имеет риторическую природу, а историография, как и риторика, занимается исключительно убеждением, ее цель – воздействие, а не поиск истины. Отсюда прямая дорога к релятивизму и ницшеанскому миру как стремлению к власти.
Удары по истории нанесли и тексты Аристотеля, который считал поэзию более философичной, чем история. Но тут Гинзбург напоминает, что современные термины не синонимичны соответствующим греческим терминам, это касается в т.ч. слова «история» (historia) и термина «риторика». Риторика у Аристотеля сильно отличалась от того, как мы сегодня ее понимаем. У Аристотеля доказательства не только совместимы с риторикой, но и составляют ее фундаментальную суть. Это хорошо видно на примере Л. Валлы, который разоблачая фальшивость Константинова дара использовал как риторические приемы, так и доказательства, указывая на грубые ошибки, анахронизмы и т.д.
Критика историографии часто учитывает только итоговый словесный продукт, не принимая во внимание разыскания (архивные, филологические, статистические и т.д.), сделавшие его появление возможным. Вопреки этому, акцент, по мнению автора, следует перенести с финальной версии текста на этапы его создания. Историк всегда прямо или косвенно задает свои вопросы к источникам, пользуясь повествовательными формами. Но это не делает художественный вымысел и историографию одним и тем же.
При этом историки должны помнить, что всякая точка зрения на реальность, по сути своей избирательная и пристрастная, к тому же зависит от соотношения сил, которые посредством контроля над доступом к документам обусловливают совокупный образ общества, сохраняющийся во времени. Необходимо научиться читать свидетельства «против шерсти» (по В. Беньямину), вопреки намерениям их создателей.
Далее Гинзбург на конкретных примерах демонстрирует как можно читать историю «против шерсти». Одним из его примеров является анализ книги иезуита с Марианских островов XVIII в. Ее автор цитирует речь местного вождя, поднявшего бунт против европейцев, обвинив их, в т.ч., в завозе к ним крыс, мух и других живностей и болезней, которых у островитян не было. Эта речь вождя подозрительно похожа на образцы античной риторики (Саллюстия и др.). При этом сам автор книги на этих островах никогда не был, но изучал другие источники с подобными обвинениями островитян в адрес испанцев.
То есть, речь вождя сконструирована по европейцам литературным образцам и вложена автором в уста туземца. И это вроде как подтверждает тезис критиков о фикциональной природе историографии. Но Гинзбург далее приводит примечание самого иезуита, в которых тот сомневается в обоснованности обвинений против европейцев: мол, у этих туземцев давняя традиция обвинять их во всяких бедах.
Через это примечание автора, пусть даже и к вымышленной речи вождя, становится слышен реальный голос островитян, причем вопреки воле автора, который оставил в тексте такие «трещины», с которыми и может работать историк. Стоит добавить, что завоз мышей на острова зафиксирован множеством других свидетельств.
В заключение скажу, что критики, конечно, не без основания заявляют, что под рубрикой «история» подается немало вымыслов и басен с разным целеполаганием. Но в то же время, мы не можем не признать определенную доказательственную основу историографии, как мы признаем ее в случае работы полиции или судьи, которые расследуют события прошлого. А нам же для более грамотного восприятия истории требуется знание методологических основ работы историков.