Кабинет
Кенотаф

Кенотаф

Издание Донаты: https://boosty.to/thecenotaph Обратная связь: @thecenotaphbot [email protected]

Юзернейм
@thecenotaph
Категория
Познавательное
Страна
РоссияРоссия
Создан
, 6 лет
Подписчики5 986
Просмотров на пост, 7 дн.683−36,2% к пред. 7 дн.
ERR11,41 %за 7 дней

Средние просмотры поста по дням

По дню публикации

Показать таблицей
ДатаПросмотров на пост
21 окт. 2026 г.889
23 окт. 2026 г.1 390
26 окт. 2026 г.1 026
27 окт. 2026 г.899
28 окт. 2026 г.1 597
29 окт. 2026 г.1 101
30 окт. 2026 г.1 039
2 нояб. 2026 г.952
3 нояб. 2026 г.870
5 нояб. 2026 г.1 371
6 нояб. 2026 г.1 248
9 нояб. 2026 г.949
13 нояб. 2026 г.582

Самые просматриваемые за месяц

  1. 01

    Второй звонок: иногда надо определяться Они мужали во времена, когда все прошлые идеалы рухнули. Они писали стихи и эссе, проносясь на быстрых автомобилях и стремительных поездах через польские провинции или шведские леса. Они блестяще танцевали американский танец блэк-боттом. Даже изнывая от безденежья, они знали, что ветер истории рано или поздно подует в их паруса. Они жили в мире без взрослых — ведь все взрослые оказались банкротами, поставившими в 1914 году все на зеро. Перелетая на самолетах и дирижаблях через полмира, они привыкли к тому, что достижения прогресса будут сопровождать их на каждом шагу. Пережив крушение государств, многосотлетних монархий, финансовых династий, сословий, иерархий, они освоили азбуку цинизма — и им казалось, что их ироничную броню ничто не сможет пробить. Молодые интеллектуалы — американцы, русские, немцы, французы, евреи, англичане, поляки — они провели 1920-е как серфингисты, балансируя на доске внутри огромной волны. Кто-то падал в пучину, поддавался соблазнам, но остальных по-прежнему несло вперед — но никто не знал куда. Первый звонок прозвенел в 1929 году, когда с Запада на Восток начали расходиться круги финансового кризиса. Пока банкиры прыгали из окон на Уолл-стрит отдельные циники еще могли посмеиваться — богачи, буржуи, кому их жалко. Но потом без работы остались миллионы людей — от английских шахтеров до югославских крестьян. Перед всеми встал вопрос — что делать дальше? Попытка вообразить новый мир после Первой мировой закончилась пшиком; кредитную линию закрыли скучные банкиры и предложили всем потерпеть, пока начальство разбирается — что можно сделать с отрицательным балансом на счету. Второй звонок прозвенел в 1933 году, когда к власти в Германии пришел Гитлер. Во главе одного из мощнейших индустриальных государств мира встал нацист — и сразу стал показывать, что шутить не намерен. Илья Эренбург о победе Гитлера узнает в Париже — и сразу решает, что нацисты — это серьезно. Той же зимой нацисты громят берлинское издательство в котором издавался Эренбург, книги его сразу же попадают в черные списки — и в мае их, в числе многих прочих, сжигают нацисты на площадях. Для Эренбурга это не только политическое событие, но и личное — доходы от продажи книг в Германии составляли основную часть его бюджета. Теперь этого не будет. В мокром пепле копаются люди, пришедшие посмотреть на это диковинное аутодафе. Кто-то находит опаленный рекламный плакат «На западном фронте без перемен», кто-то — брошюру Международной лиги сексуальных реформ; в следующие несколько дней такими сувенирами обмениваются некоторые берлинцы. Распознать в Гитлере экзистенциальную угрозу лучше всего удалось не философам и эссеистам, а журналистам — к цеху которых принадлежал и Эренбург. В прошлом году кризис его заставил сделать выбор — и он становится настоящим советским писателем, создавая свой роман о Кузбассе «День второй» — он заканчивает его в Париже. В марте 1933 шлет в «Известия» ядовитую статью о новоиспеченном нацистском святом Хорсте Весселе, где рассказывает советскому читателю о том как из сутенера с Александер-Плац вылепили культового героя. В сентябре Эренбург описывает свои разговоры на датско-немецкой границе с беженцами из Германии. Интеллектуалы пристально смотрят на Германию. Бернард Шоу одобряет политическую ловкость Гитлера, Мартин Хайдеггер вступает в НСДАП в мае (пока за окном еще носится пепел от сожженных книг), а вот Эрнст Юнгер наоборот — старается от нацистов дистанцироваться и занимает свою особую позицию справа. Томас Манн уезжает из страны, но пока с ней не порывает, выжидая, что будет дальше. Мальро пишет о неизбежной войне с Германией, ему вторят Роллан, Жид и Рот. Эренбург думает о создании писательского антифашистского союза, хотя и сам не понимает — признают ли в нем в СССР «своего». Когда-то их спасала ирония и беззаботный цинизм. Когда-то им помогало отсутствие веры и идеалов. Когда-то они печатались в одной стране, жили в другой, а путешествовали по третьей. И вдруг оказалось, что пора делать выбор, который будет окончательным. #улица_эренбурга #сенников

    Фото
    Просмотры1,7 тыс.
    Пересылки9
    Реакции19
    Комментарии—
  2. 02

    Есть покой и воля? Эх, мой миленький сынок, Не водись с ворами, В каторгу-Сибирь пойдешь, Скуют кандалами. Тобольская каторжная песня «Русский, из крестьян, беспартийный, два курса художественного училища, иностранными языками не владею». В учетной карточке хабаровского художника Григория Зорина все просто и ясно. И даже то о чем прямо не говорится, заставляет делать определенные выводы — как же оказался в Хабаровске сын зажиточных крестьян с Урала, родившийся в 1919 году? Что же случилось такое в 1929 году, что закинуло семью в другой конец страны? Точный ответ не приводится, но выводы сделать легко. Даже не копаясь в документах. Ссылка и каторга — одни из тех терминов российской жизни XIX–XX веков, которые можно назвать осевыми. И хотя нынче оба слова как-то исчезли из лексикона, помнить о них стоит. Хотя бы потому, что отпечаток этого явления еще совсем не изгладился. Или потому, что в истории России было целое поколение людей, прошедших сибирскую ссылку — а затем вставших у руля государства. Троцкий, Сталин, Ленин, Каменев, Молотов — это лишь самые очевидные из имен, а ведь их было много больше. «Ах ты доля, моя доля, до Сибири довела». Акатуевская и Александровские каторги, этапы, конвойные, остроги, кандальный звон, хриплые голоса тянущие каторжную песню на мотив, исполняемый на гребенках — все для них было не абстракцией, а опытом жизни, который определял взгляд на других людей, на интеллигентов, крестьян и уголовников. «Как настанет весна, я окончу свой срок». Срок свой они, действительно, окончили, а вот от Сибири освободиться не смогли. Память о ней уносили с собой и в эмиграцию, и в российские провинциальные города, и в столицы. А потом и в Кремль. В 1960-е годы Зорин пишет картину «Сибирской дальней стороной» — в том нежно любимом мной суровом стиле, который поразил меня, когда я впервые увидел его образцы в Русском музее. Работы Гелия Коржева, Андрея Яковлева и, конечно, «Полярники» братьев Смолиных. Героические фигуры, заброшенные в совершенно обыденные, бытовые обстоятельства. И какая-то тягучая тишина, которая обволакивает, убаюкивает, успокаивает. Счастья в их жизни в этот момент может быть и правда нет. Но есть покой и воля. Воля есть и у героев картины Зорина. Широкие просторы, сибирские леса, горы и реки — все здесь. И пока один беглый каторжник растянулся на траве, набираясь сил для того, чтобы бежать дальше, другой, еще не сорвавший с себя арестантскую робу, закручинился и задумался. Передышка явно продлится недолго, а дальше что? А Бог его знает. Все может закончиться кроваво и страшно, а может весело и привольно. Вольному воля, а спасенному рай. И вот этот короткий миг воли перевесит многое. Когда ты вдруг зависаешь между двумя мирами, каждый из которых более всего пугает своей определенностью: то тяжелой рутиной каторжной жизни, то предопределенностью драматического финала. А за пределами их несется жизнь, там бурлит кровь и волосы развеваются на ветру — и даже если и страшно, то скорее от собственной лихости, нежели чем от опасения за жизнь. И вот художник, которого ещё ребёнком забросило с Урала на Дальний Восток в годы разрушения крестьянского мира, пишет полотно о беглых каторжанах царского времени. Моделью для него становится другой хабаровский художник — Иван Петухов; еще один крестьянский сын из европейской части России, оказавшийся на другом конце страны, человек нрава крутого и бунтарского. Воля на несколько часов — может быть, все, что и надо? С топором На пролом Я иду! Халды! #сенников #коврик_у_кенотафа

    Фото
    Просмотры1,6 тыс.
    Пересылки6
    Реакции21
    Комментарии—
  3. 03

    2010-е: Такси-трэп В «Кенотафе» продолжается цикл Андрея Останина «Аркадия и Беотия», в котором разбираются явления, еще недавно бывшие настоящим, но уже превратившиеся в историю. На этот раз Останин обратил свой взор на то, к чему мы так привыкли видеть рядом, что уже забываем как может быть иначе. Мне практически не удалось захватить предыдущую эру такси. Советские волги с шашечками, продажа алкоголя из багажника знакомы только по фильму Лунгина и архиву гостелерадио. Такси моего детства по бедности вызывалось только тогда, когда отцу надо было очень ранним утром добраться в аэропорт: с вечера звонок в диспетчеру с заказом, лёгкие переживания, приедет или нет, если получалось проснуться — можно было увидеть из окна машину на аварийке, помахали, машина едет через дворы, пытаясь просочиться между глубокими ямами в асфальте. Чаще проявлялись бомбилы. Поздний вечер, весёлая выпившая мама вместе с компанией друзей и полусонным мной спускается из подъезда на другом конце города. Все быстро отходят подальше — женщину с маленьким ребёнком подхватят скорее. Останавливались в основном российские автомобили, пропахшие бензином, от которого меня заметно мутило, мутило и от разговоров, которыми пытались развлекать маму. Сорок минут — час по ночному Петербургу, маленький уставший мальчик, съежившаяся на оборонительных рубежах женщина, болтливый бомбила, радио далеко не «Эрмитаж». В студенчестве денег не хватало — если кутеж затягивался, то он длился до открытия метро, в Петербурге это было пять утра. Обычно тусовка заканчивалась раньше, и минимум полчаса приходилось проводить перед закрытыми дверьми на «Канале Грибоедова» или где-то на островах. Кто побогаче мог поехать по вантовому мосту — единственный и очень дорогой способ попасть на север города, когда разведено всё в центре. Лёгкая зависть и горечь, быстро уносимые невским ветром. Уберизация была вирусом. В углу бара кто-то шептал: «Делюсь с тобой промокодом, устанавливаешь и едем вместе», убер щедро раздавал промокоды, мы дерзко ими пользовались, чтобы набиться в машину и двинуться к кому-то домой продолжать веселье. Случайные машины, временами весёлые водители, сервис без ощущения сервиса. Убер пришел в Россию осенью 2013 года, сделал мегаполисы доступней и связней, пока внешний мир делал первые шаги, чтобы закрыться от нас. Раньше такси было роскошью, а поездки за рубеж на недолгое (по крайней мере для людей из страты читателей «Кенотафа») — нет. Во второй половине десятых мы будто бы начали обустраивать свой дом, чувствуя, что скоро будет не так просто выйти за его порог. Когда-нибудь таксистов заменит автопилот, хотя мы уже живем как будто в похожем мире. Лёгкая анархия первых поездок на убере быстро дошла до опасных ситуаций, о которых много писали журналистки, сервис стал в первую очередь сервисом, а сервис заключает договор не с водителем, а с исполнителем. Исполнитель молчалив, он наемный работник таксопарка, который скучает о трёх родных колодцах, можешь попробовать разговорить его, но вряд ли он тебя. Да и для нас такси стало привычкой, утратило свою особость. Если есть деньги, за тобой приезжает машина, прыгаешь и едешь в неё. Это не событие, это обыденность. Хотя нам ли в середине тёмных двадцатых скучать по событиям? #аркадия_и_беотия #останин

    Фото
    Просмотры1,56 тыс.
    Пересылки8
    Реакции20
    Комментарии—
  4. 04

    Хорошо, положим, что родина начинается с картинки в твоем букваре. А с чего начинается республика? С парламента, скажете? С дискуссий в печати и комиссий по расследованию коррупции? Может быть, с гимна, в котором поется о том, как здорово свергнуть тиранов, монархов и дворян, передав государство в руки народа? В 1920-е годы немало находилось людей, которые считали, что искать истоки республики нужно вовсе не во дворцах правосудия и не в республиканских лозунгах, а в вещах более приземленных. В рабочих кварталах, где впервые открывают общественную больницу; в заводской проходной; в огромных складах, к которым то приливом прибивает грузовики с товарами, то отливом вновь их уносит. Республика пахнет металлом и дымом, ее храмы — это градирни и трубы, устремленные ввысь, а не изящные шпили барочных церквей; ее дворянские собрания — это муниципалитеты и наблюдательные советы обществ городского транспорта и электрических сетей. В 1929 году в Берлине выходит в печать небольшой фотоальбом «Берлин в картинках», в котором всего-то около 100 фотографий города, сделанных Сашей Стоуном. Это — человек с биографией, как будто раздававшейся по шаблону многим в начале прошлого века: выходец из еврейской семьи из Петербурга, учившийся в Варшаве, а затем эмигрировавший в США. В 1917 году судьба его снова приводит в Европу — в составе американских войск. После войны он оседает сперва в Париже, мечтает стать художником и скульптором, а затем перебирается в Берлин, где становится модернистским фотографом. На снимках, сделанных им и его супругой, предстает республиканский Берлин времен Веймара, город, который кажется удивительно современным, несмотря на то, что несет на себе, как улитка, раковину, созданную из наслоений прошлых ошибок, странных решений и влияний дикого капитализма. Собственно, и альбом с фотографиями Берлина издается, чтобы показать город, устремленный в светлое республиканское будущее. Он начинается с фотографий рабочих кварталов, гигантских труб электростанции Клингенберг, жилого комплекса Бруно Таута. Никаких открыточных видов — город по Стоуну сплетен из совсем других вещей. И в этой ткани есть узелки, оставшиеся на память от прошлого — собственно, на фотографии, которая привлекла мое внимание, запечатлен один из них. Это необычный ракурс на предельно типичное для Берлина той поры явление — kaserne; доходные дома казарменного типа. Порождение капитализма XIX века, эти доходные берлинские дома мало отличались от тех, что массово строились в то же время в Вене, Петербурге или Варшаве. Застройщики использовали каждый клочок земли, оставляя лишь микроскопический дворик, достаточный для разворота пожарной машины. Бурно растущее население Берлина заселяло бесчисленные маленькие квартирки с кухоньками, а застройщики, пытаясь поспеть за спросом, все строили и строили новые внутренние корпуса. Мечтатели 1920-х с презрением смотрели на эти «казармы». Они мечтали о городе-саде, о домах-коммунах (вроде тех, что строили в «красной Вене»), об упорядоченном городском пространстве, в котором жители свободной республики гуляют по бульварам и паркам. Саша Стоун, публикуя эту фотографию, подмигивает нам своим модернистским киноглазом: мол, посмотрите на этот дом-урод, на этого капиталистического монстра. Как бы здорово было его снести, вывести рабочих и служащих из кирпичного рабства в мир, в котором все соразмерно, а республика стоит на защите покоя и здоровья своих граждан. Но это он смотрит в 1929 году. А я вижу совсем другое — это фото из Берлина неизбежно в моей памяти пробуждает образы германской столицы 1945 года. Остовы сгоревших и разбомбленных домов, люди, копающиеся в груде щебня, в которую превратилась их жизнь. Республика, что обратилась в Третью империю, а затем в кучу обгорелых камней. А большая часть берлинских «казарм» стоит и сегодня — в ФРГ их немного снесли, подрасчистили, а затем признали важным историческим наследием, к которому надо относиться бережно. Там, конечно, теперь не ютится по 500 человек на дом. Но стены оказались устойчивее, чем мечтатели, призывавшие их снести. #сенников #коврик_у_кенотафа

    Фотоизменён
    Просмотры1,37 тыс.
    Пересылки12
    Реакции19
    Комментарии—
  5. 05

    Прим. 23 Поймал себя на странном ощущении — я полюбил коммерческую рекламу. Она меня перестала раздражать — даже баннерная, когда я захожу на спортивный сайт узнать, как ЦСКА сыграл со «Спартаком» в это воскресенье. Вообще не раздражает. И дело здесь не в том, что рекламщики стали умнее и искуснее — наоборот, повсеместное использование нейронок вызывает рвотное чувство. Умно и тонко их вообще мало кто умеет использовать. Хочется приписать: «По крайней мере, пока». Но, скорее всего, не научатся никогда — как в нулевые было со шрифтами WordArt: это лёгкий способ выпустить хоть что-то. Но именно рекламное послание, желание мне что-то втюхать, — не раздражает. Потому что я могу отказаться. Я даже могу выбирать, что хочу, а что не хочу. В жизни, как оказалось, поразительно много вещей, которые не выбираешь, которые тебе даны изначально. Хуже того — навязаны тебе силой, общественным мнением, обстоятельствами, к которым ты никак не причастен. Или есть мучительная необходимость — выбор из двух зол всё-таки совершить. И так далее. А реклама нового смартфона меня ни к чему не обязывает. Если я доволен своим телефоном, то мне необязательно покупать другой. И вот эта возможность отказа, право выбора — что-то не делать, уйти в сторону и из-за этого не быть осуждённым, не пострадать — завораживает. И даёт его реклама. #простаков #примечания_на_кенотафе

    Текст
    Просмотры1,1 тыс.
    Пересылки3
    Реакции16
    Комментарии—

Новые посты

#2101Фото
Просмотры390−62%к среднему
Пересылки5
Реакции7
Комментарии—
#2100Фото

1929 год: Вас вызывает Великий Перелом В марте этого года Егор Сенников выпустил первую часть большой главы из цикла об Илье Эренбурге — в которой пристально смотрел на то, каким был год, ознаменовавший перелом и в жизни самого писателя (на него пришлась середина его жизни), и в судьбе человечества, которое в 1929 году переживало катастрофические и масштабные перемены. Теперь пришло время опубликовать вторую часть — и понять, почему Год Великого Перелома и Великой Депрессии был так суров и беспощаден. Эренбург едет на Север в поисках альтернативы капитализму, Максим Горький тоже мчится на Север по выстроенной военнопленными железной дороге и восхищается концентрационным лагерем, загадочный писатель критикует капитализм, советский полпред бежит из особняка — и все эти танцы на грани катастрофы проходят под аккомпанемент из выстрелов и срочных новостей об обрушении американской фондовой биржи. Встречайте, новая глава цикла «Улица Ильи Эренбурга»! Существует сформированный десятилетиями образ 1917 года. Нам часто кажется, что, когда свершилась сперва Февральская, а затем и Октябрьская революция, всем сразу стало понятно, что страна встала на новые рельсы — и началась совершенно новая жизнь. Звучит выстрел «Авроры» — и в дыме корабельного орудия уже образуются новые правила жизни и звучит та самая, грозная, но величественная музыка революции. А это, конечно, не так. Это не падение с обрыва, когда только и слышно все более тихое «аааа». А постепенное путешествие по лестнице, причем в полумрак — когда очертания следующей ступеньки еще можно различить, а вот что дальше, уже не очень понятно. Сегодня закрыты почти все газеты, а те, что все же выходят, полны пустых листов. Дров нет — и ты топишь дома стульями, книгами и газетами. Постреливают. По ночам шумят грузовики. Исчезают привычные товары, магазины и рестораны. За хлебом — очереди. В газетах — шумная трескотня, новые слова и странные манифесты. Постоянная череда исчезновений и нововведений, запретов и требований. Так длится годами. И на каждом шаге легко лелеять надежду, что в какой-то момент можно будет остановиться в этом путешествии — и пойти обратно, вернуться туда, где ты был еще совсем недавно. А потом наступает момент, когда тебя догоняет острая и неприятная мысль — возвращаться некуда, а новый мир уже построен всерьез и надолго. Да и ты в нем давно живешь. Для многих этот момент наступил в 1929 году. Если потрясения 1917 года были лишь стартом, символом начавшихся перемен, которые происходили в привычном мире (пусть и все быстрее меняющемся), то в 1929 году в Советском Союзе происходит настоящее коренное изменение, меняющее судьбы десятков миллионов людей. Меняются и жизнь, и уклад этих людей. Сталин дает старт коллективизации. Это — точка невозврата, после которой перемены заходят уже так далеко, что любые надежды на реставрацию прошлого можно сдавать в ломбард — вместе с фамильными драгоценностями, кольцами и золотыми рублями. Ночью на Соловках протяжно воет собака. В тысячах километров отсюда в Нью-Йорке рушатся котировки акций, спекулянты проявляют бешеную активность. А здесь, в бывшем монастыре, который осенью в своих заметках благословил Горький, проводится массовый расстрел. Он становится итогом так называемого «Кремлевского дела» (имелся в виду Кремль Соловецкого монастыря, а не московский) — целую группу заключенных обвинили в подготовке побега из лагеря за границу. 29 октября 1929 года 36 из них расстреляли. ПОЛНЫЙ ТЕКСТ ПО ССЫЛКЕ #улица_эренбурга #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Открыть в Telegram
Просмотры790−23%к среднему
Пересылки11
Реакции12
Комментарии—
#2099Фотоизменён

The Retuses — Astra, 2013 — 5/5 На дворе — бесконечная поздняя осень. Ноябрь 2013 года — лето целого века. Я — начинающий журналист. И в те месяцы я мучился от страшной любовной трагедии — меня бросили. Я весь был поглощён своей бедой. Почему? За что? А с кем она сейчас? Безответные вопросы напалмом выжигали всё остальное. И самый сложный высился среди пепельных куч, бывших когда-то моими наивными надеждами: а как дальше жить? И вот в одну ноябрьскую пятницу группа The Retuses дропнула этот альбом. Ах, начало 2010-х — миллениальский оптимизм! Все мы в нём варились, но переживали по-разному. Меня влекли две вещи — новая музыка и новая политика. О политике — в какой-нибудь отдалённый другой раз. Сегодня — о музыке. Я жадно глотал всё, что мне предлагали «Афиша» и «Родная речь» — так, кажется, называлась передача Андрея Бухарина на «Нашем радио». Любой блог, автор которого мало-мальски последовательно писал о музыке, становился для меня авторитетом. Мой главный прожектор был наведён на ту новую музыку, которую можно было пометить коротким словом «инди». Первое поколение, воспитавшее вкус на неограниченном ничем и никем доступе к музыке, выучило это слово, русифицировало, примеряло его на себя, картографировало им реальность. Но никаких границ и в этом тексте спустя полтора десятилетия очертить невозможно — всё это было условно, проникало друг в друга, жизнь стремительно менялась и неслась куда-то… …А вот сюда — в ноябрь 2013-го. Среди многочисленных точек невозврата нашей новейшей истории — один из неопровержимых кандидатов на этот статус. Я рухнул в Astra. Все те годы перед моими глазами мелькали их альбомы, но образ Родионова, лохматого человека с укулеле и в кардигане, меня отталкивал (Боже, да он же был лицом вот этого самого миллениальского оптимизма. Укулеле, блин!). А вот песни с Astra оказались не просто превосходными — они в буквальном смысле оказались целительными. Тихие, вкрадчивые, грустные песни о конце юности, о жизни, которая всегда пишется без черновиков, и любви, никогда не выразимой до конца. А ещё время — в этих песнях оно чувствуется буквально тактильно. Речь не об эпохе — о времени как таковом. Времени как обволакивающей и стремительно перемалывающей всё субстанции, в которой проходит жизнь. И в тот ноябрь эти песни рисовали картинку будущего. Всё ещё сбудется. Впереди так много. Так невыносимо много — так много людей, событий, любовей в конце концов. Эту жизнь хотелось прожить. После новогодних праздников 2020 года я ехал в электричке с нею. И снова серая безвылазная погода — та последняя предковидная зима вообще была ужасно малоснежной. Погода напомнила — я включил Astra. Прослушивание этой пластинки — одно из самых интимных моих переживаний. И мне захотелось разделить этот опыт. Я предложил ей послушать. Альбома как раз хватило до станции назначения. Она задумчиво сняла наушники и сказала: — Это песни о любви, которая никогда не случилась. Через две недели наши отношения рухнут. Почему? За что? А с кем она сейчас? Безответные вопросы напалмом выжигали всё остальное. Но грядущее уже сооружало новый вопрос: а можно ли было прожить десятые иначе? И нужно ли? Всё идёт, как идёт. Ты услышь меня, милая — Нас с тобой венчает вечный времени ход Всё остановится, и нас подождёт. Время вновь остановится, и нас подождёт. Что ещё слушать у The Retuses: Все песни на стихи Сергея Есенина #простаков #альбомы_кенотафа

Открыть в Telegram
Просмотры567−45%к среднему
Пересылки14
Реакции30
Комментарии—
#2098Фото
Просмотры984−4%к среднему
Пересылки7
Реакции16
Комментарии—
#2097Фото
Просмотры914−11%к среднему
Пересылки4
Реакции5
Комментарии—
#2096Фото
Просмотры939−8%к среднему
Пересылки4
Реакции22
Комментарии—
#2095Фото

2010-е: Такси-трэп В «Кенотафе» продолжается цикл Андрея Останина «Аркадия и Беотия», в котором разбираются явления, еще недавно бывшие настоящим, но уже превратившиеся в историю. На этот раз Останин обратил свой взор на то, к чему мы так привыкли видеть рядом, что уже забываем как может быть иначе. Мне практически не удалось захватить предыдущую эру такси. Советские волги с шашечками, продажа алкоголя из багажника знакомы только по фильму Лунгина и архиву гостелерадио. Такси моего детства по бедности вызывалось только тогда, когда отцу надо было очень ранним утром добраться в аэропорт: с вечера звонок в диспетчеру с заказом, лёгкие переживания, приедет или нет, если получалось проснуться — можно было увидеть из окна машину на аварийке, помахали, машина едет через дворы, пытаясь просочиться между глубокими ямами в асфальте. Чаще проявлялись бомбилы. Поздний вечер, весёлая выпившая мама вместе с компанией друзей и полусонным мной спускается из подъезда на другом конце города. Все быстро отходят подальше — женщину с маленьким ребёнком подхватят скорее. Останавливались в основном российские автомобили, пропахшие бензином, от которого меня заметно мутило, мутило и от разговоров, которыми пытались развлекать маму. Сорок минут — час по ночному Петербургу, маленький уставший мальчик, съежившаяся на оборонительных рубежах женщина, болтливый бомбила, радио далеко не «Эрмитаж». В студенчестве денег не хватало — если кутеж затягивался, то он длился до открытия метро, в Петербурге это было пять утра. Обычно тусовка заканчивалась раньше, и минимум полчаса приходилось проводить перед закрытыми дверьми на «Канале Грибоедова» или где-то на островах. Кто побогаче мог поехать по вантовому мосту — единственный и очень дорогой способ попасть на север города, когда разведено всё в центре. Лёгкая зависть и горечь, быстро уносимые невским ветром. Уберизация была вирусом. В углу бара кто-то шептал: «Делюсь с тобой промокодом, устанавливаешь и едем вместе», убер щедро раздавал промокоды, мы дерзко ими пользовались, чтобы набиться в машину и двинуться к кому-то домой продолжать веселье. Случайные машины, временами весёлые водители, сервис без ощущения сервиса. Убер пришел в Россию осенью 2013 года, сделал мегаполисы доступней и связней, пока внешний мир делал первые шаги, чтобы закрыться от нас. Раньше такси было роскошью, а поездки за рубеж на недолгое (по крайней мере для людей из страты читателей «Кенотафа») — нет. Во второй половине десятых мы будто бы начали обустраивать свой дом, чувствуя, что скоро будет не так просто выйти за его порог. Когда-нибудь таксистов заменит автопилот, хотя мы уже живем как будто в похожем мире. Лёгкая анархия первых поездок на убере быстро дошла до опасных ситуаций, о которых много писали журналистки, сервис стал в первую очередь сервисом, а сервис заключает договор не с водителем, а с исполнителем. Исполнитель молчалив, он наемный работник таксопарка, который скучает о трёх родных колодцах, можешь попробовать разговорить его, но вряд ли он тебя. Да и для нас такси стало привычкой, утратило свою особость. Если есть деньги, за тобой приезжает машина, прыгаешь и едешь в неё. Это не событие, это обыденность. Хотя нам ли в середине тёмных двадцатых скучать по событиям? #аркадия_и_беотия #останин

Открыть в Telegram
Просмотры1 557+52%к среднему
Пересылки8
Реакции20
Комментарии—
#2094Фотоизменён

Хорошо, положим, что родина начинается с картинки в твоем букваре. А с чего начинается республика? С парламента, скажете? С дискуссий в печати и комиссий по расследованию коррупции? Может быть, с гимна, в котором поется о том, как здорово свергнуть тиранов, монархов и дворян, передав государство в руки народа? В 1920-е годы немало находилось людей, которые считали, что искать истоки республики нужно вовсе не во дворцах правосудия и не в республиканских лозунгах, а в вещах более приземленных. В рабочих кварталах, где впервые открывают общественную больницу; в заводской проходной; в огромных складах, к которым то приливом прибивает грузовики с товарами, то отливом вновь их уносит. Республика пахнет металлом и дымом, ее храмы — это градирни и трубы, устремленные ввысь, а не изящные шпили барочных церквей; ее дворянские собрания — это муниципалитеты и наблюдательные советы обществ городского транспорта и электрических сетей. В 1929 году в Берлине выходит в печать небольшой фотоальбом «Берлин в картинках», в котором всего-то около 100 фотографий города, сделанных Сашей Стоуном. Это — человек с биографией, как будто раздававшейся по шаблону многим в начале прошлого века: выходец из еврейской семьи из Петербурга, учившийся в Варшаве, а затем эмигрировавший в США. В 1917 году судьба его снова приводит в Европу — в составе американских войск. После войны он оседает сперва в Париже, мечтает стать художником и скульптором, а затем перебирается в Берлин, где становится модернистским фотографом. На снимках, сделанных им и его супругой, предстает республиканский Берлин времен Веймара, город, который кажется удивительно современным, несмотря на то, что несет на себе, как улитка, раковину, созданную из наслоений прошлых ошибок, странных решений и влияний дикого капитализма. Собственно, и альбом с фотографиями Берлина издается, чтобы показать город, устремленный в светлое республиканское будущее. Он начинается с фотографий рабочих кварталов, гигантских труб электростанции Клингенберг, жилого комплекса Бруно Таута. Никаких открыточных видов — город по Стоуну сплетен из совсем других вещей. И в этой ткани есть узелки, оставшиеся на память от прошлого — собственно, на фотографии, которая привлекла мое внимание, запечатлен один из них. Это необычный ракурс на предельно типичное для Берлина той поры явление — kaserne; доходные дома казарменного типа. Порождение капитализма XIX века, эти доходные берлинские дома мало отличались от тех, что массово строились в то же время в Вене, Петербурге или Варшаве. Застройщики использовали каждый клочок земли, оставляя лишь микроскопический дворик, достаточный для разворота пожарной машины. Бурно растущее население Берлина заселяло бесчисленные маленькие квартирки с кухоньками, а застройщики, пытаясь поспеть за спросом, все строили и строили новые внутренние корпуса. Мечтатели 1920-х с презрением смотрели на эти «казармы». Они мечтали о городе-саде, о домах-коммунах (вроде тех, что строили в «красной Вене»), об упорядоченном городском пространстве, в котором жители свободной республики гуляют по бульварам и паркам. Саша Стоун, публикуя эту фотографию, подмигивает нам своим модернистским киноглазом: мол, посмотрите на этот дом-урод, на этого капиталистического монстра. Как бы здорово было его снести, вывести рабочих и служащих из кирпичного рабства в мир, в котором все соразмерно, а республика стоит на защите покоя и здоровья своих граждан. Но это он смотрит в 1929 году. А я вижу совсем другое — это фото из Берлина неизбежно в моей памяти пробуждает образы германской столицы 1945 года. Остовы сгоревших и разбомбленных домов, люди, копающиеся в груде щебня, в которую превратилась их жизнь. Республика, что обратилась в Третью империю, а затем в кучу обгорелых камней. А большая часть берлинских «казарм» стоит и сегодня — в ФРГ их немного снесли, подрасчистили, а затем признали важным историческим наследием, к которому надо относиться бережно. Там, конечно, теперь не ютится по 500 человек на дом. Но стены оказались устойчивее, чем мечтатели, призывавшие их снести. #сенников #коврик_у_кенотафа

Открыть в Telegram
Просмотры1 371+34%к среднему
Пересылки12
Реакции19
Комментарии—

Все посты

Связи