У всех есть возможность сказать своё последнее слово — хотя не всегда тот, кто его произносит или пишет, знает, что именно оно окажется последним. В этой рубрике мы очищаем последние слова от налёта времени и даём вам возможность посмотреть на них отвлечённо. Сегодня — последние слова дневника писателя Валентина Катаева. Он умрёт от инсульта через полтора месяца — 12 апреля 1986 года. #последние_слова Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Открыть в Telegram
Кенотаф
Издание Донаты: https://boosty.to/thecenotaph Обратная связь: @thecenotaphbot [email protected]
Средние просмотры поста по дням
По дню публикации
Показать таблицей
| Дата | Просмотров на пост |
|---|---|
| 21 окт. 2026 г. | 889 |
| 23 окт. 2026 г. | 1 390 |
| 26 окт. 2026 г. | 1 026 |
| 27 окт. 2026 г. | 899 |
| 28 окт. 2026 г. | 1 597 |
| 29 окт. 2026 г. | 1 101 |
| 30 окт. 2026 г. | 1 039 |
| 2 нояб. 2026 г. | 952 |
| 3 нояб. 2026 г. | 870 |
| 5 нояб. 2026 г. | 1 371 |
| 6 нояб. 2026 г. | 1 248 |
| 9 нояб. 2026 г. | 949 |
| 13 нояб. 2026 г. | 582 |
Самые просматриваемые за месяц
- 01Просмотры1,7 тыс.Пересылки9Реакции19Комментарии—
- 02Просмотры1,6 тыс.Пересылки6Реакции21Комментарии—
- 03Просмотры1,56 тыс.Пересылки8Реакции20Комментарии—
- 04Просмотры1,37 тыс.Пересылки12Реакции19Комментарии—
- 05Просмотры1,1 тыс.Пересылки3Реакции16Комментарии—
Новые посты
1929 год: Вас вызывает Великий Перелом В марте этого года Егор Сенников выпустил первую часть большой главы из цикла об Илье Эренбурге — в которой пристально смотрел на то, каким был год, ознаменовавший перелом и в жизни самого писателя (на него пришлась середина его жизни), и в судьбе человечества, которое в 1929 году переживало катастрофические и масштабные перемены. Теперь пришло время опубликовать вторую часть — и понять, почему Год Великого Перелома и Великой Депрессии был так суров и беспощаден. Эренбург едет на Север в поисках альтернативы капитализму, Максим Горький тоже мчится на Север по выстроенной военнопленными железной дороге и восхищается концентрационным лагерем, загадочный писатель критикует капитализм, советский полпред бежит из особняка — и все эти танцы на грани катастрофы проходят под аккомпанемент из выстрелов и срочных новостей об обрушении американской фондовой биржи. Встречайте, новая глава цикла «Улица Ильи Эренбурга»! Существует сформированный десятилетиями образ 1917 года. Нам часто кажется, что, когда свершилась сперва Февральская, а затем и Октябрьская революция, всем сразу стало понятно, что страна встала на новые рельсы — и началась совершенно новая жизнь. Звучит выстрел «Авроры» — и в дыме корабельного орудия уже образуются новые правила жизни и звучит та самая, грозная, но величественная музыка революции. А это, конечно, не так. Это не падение с обрыва, когда только и слышно все более тихое «аааа». А постепенное путешествие по лестнице, причем в полумрак — когда очертания следующей ступеньки еще можно различить, а вот что дальше, уже не очень понятно. Сегодня закрыты почти все газеты, а те, что все же выходят, полны пустых листов. Дров нет — и ты топишь дома стульями, книгами и газетами. Постреливают. По ночам шумят грузовики. Исчезают привычные товары, магазины и рестораны. За хлебом — очереди. В газетах — шумная трескотня, новые слова и странные манифесты. Постоянная череда исчезновений и нововведений, запретов и требований. Так длится годами. И на каждом шаге легко лелеять надежду, что в какой-то момент можно будет остановиться в этом путешествии — и пойти обратно, вернуться туда, где ты был еще совсем недавно. А потом наступает момент, когда тебя догоняет острая и неприятная мысль — возвращаться некуда, а новый мир уже построен всерьез и надолго. Да и ты в нем давно живешь. Для многих этот момент наступил в 1929 году. Если потрясения 1917 года были лишь стартом, символом начавшихся перемен, которые происходили в привычном мире (пусть и все быстрее меняющемся), то в 1929 году в Советском Союзе происходит настоящее коренное изменение, меняющее судьбы десятков миллионов людей. Меняются и жизнь, и уклад этих людей. Сталин дает старт коллективизации. Это — точка невозврата, после которой перемены заходят уже так далеко, что любые надежды на реставрацию прошлого можно сдавать в ломбард — вместе с фамильными драгоценностями, кольцами и золотыми рублями. Ночью на Соловках протяжно воет собака. В тысячах километров отсюда в Нью-Йорке рушатся котировки акций, спекулянты проявляют бешеную активность. А здесь, в бывшем монастыре, который осенью в своих заметках благословил Горький, проводится массовый расстрел. Он становится итогом так называемого «Кремлевского дела» (имелся в виду Кремль Соловецкого монастыря, а не московский) — целую группу заключенных обвинили в подготовке побега из лагеря за границу. 29 октября 1929 года 36 из них расстреляли. ПОЛНЫЙ ТЕКСТ ПО ССЫЛКЕ #улица_эренбурга #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Открыть в TelegramThe Retuses — Astra, 2013 — 5/5 На дворе — бесконечная поздняя осень. Ноябрь 2013 года — лето целого века. Я — начинающий журналист. И в те месяцы я мучился от страшной любовной трагедии — меня бросили. Я весь был поглощён своей бедой. Почему? За что? А с кем она сейчас? Безответные вопросы напалмом выжигали всё остальное. И самый сложный высился среди пепельных куч, бывших когда-то моими наивными надеждами: а как дальше жить? И вот в одну ноябрьскую пятницу группа The Retuses дропнула этот альбом. Ах, начало 2010-х — миллениальский оптимизм! Все мы в нём варились, но переживали по-разному. Меня влекли две вещи — новая музыка и новая политика. О политике — в какой-нибудь отдалённый другой раз. Сегодня — о музыке. Я жадно глотал всё, что мне предлагали «Афиша» и «Родная речь» — так, кажется, называлась передача Андрея Бухарина на «Нашем радио». Любой блог, автор которого мало-мальски последовательно писал о музыке, становился для меня авторитетом. Мой главный прожектор был наведён на ту новую музыку, которую можно было пометить коротким словом «инди». Первое поколение, воспитавшее вкус на неограниченном ничем и никем доступе к музыке, выучило это слово, русифицировало, примеряло его на себя, картографировало им реальность. Но никаких границ и в этом тексте спустя полтора десятилетия очертить невозможно — всё это было условно, проникало друг в друга, жизнь стремительно менялась и неслась куда-то… …А вот сюда — в ноябрь 2013-го. Среди многочисленных точек невозврата нашей новейшей истории — один из неопровержимых кандидатов на этот статус. Я рухнул в Astra. Все те годы перед моими глазами мелькали их альбомы, но образ Родионова, лохматого человека с укулеле и в кардигане, меня отталкивал (Боже, да он же был лицом вот этого самого миллениальского оптимизма. Укулеле, блин!). А вот песни с Astra оказались не просто превосходными — они в буквальном смысле оказались целительными. Тихие, вкрадчивые, грустные песни о конце юности, о жизни, которая всегда пишется без черновиков, и любви, никогда не выразимой до конца. А ещё время — в этих песнях оно чувствуется буквально тактильно. Речь не об эпохе — о времени как таковом. Времени как обволакивающей и стремительно перемалывающей всё субстанции, в которой проходит жизнь. И в тот ноябрь эти песни рисовали картинку будущего. Всё ещё сбудется. Впереди так много. Так невыносимо много — так много людей, событий, любовей в конце концов. Эту жизнь хотелось прожить. После новогодних праздников 2020 года я ехал в электричке с нею. И снова серая безвылазная погода — та последняя предковидная зима вообще была ужасно малоснежной. Погода напомнила — я включил Astra. Прослушивание этой пластинки — одно из самых интимных моих переживаний. И мне захотелось разделить этот опыт. Я предложил ей послушать. Альбома как раз хватило до станции назначения. Она задумчиво сняла наушники и сказала: — Это песни о любви, которая никогда не случилась. Через две недели наши отношения рухнут. Почему? За что? А с кем она сейчас? Безответные вопросы напалмом выжигали всё остальное. Но грядущее уже сооружало новый вопрос: а можно ли было прожить десятые иначе? И нужно ли? Всё идёт, как идёт. Ты услышь меня, милая — Нас с тобой венчает вечный времени ход Всё остановится, и нас подождёт. Время вновь остановится, и нас подождёт. Что ещё слушать у The Retuses: Все песни на стихи Сергея Есенина #простаков #альбомы_кенотафа
Открыть в TelegramСергею Простакову в руки попала новая книга Ad Marginem — «Путешествие в Веймар» Мариэтты Шагинян. Книга-травелог рассказывает, как молодая поэтесса-символистка и богоискательница отправилась в город её любимого поэта Гёте в канун европейской катастрофы, по итогам которой Шагинян станет заметным классиком соцреализма и автором бытовых жалоб Сталину на нерадивых застройщиков Переделкино. Для Сергея и эта книга, и судьба Шагинян стали поводом вновь пропеть осанну Ad Marginem, порассуждать об истоках сталинизма в Серебряном веке и поискать границы добра и зла в человеческом сердце. Только для подписчиков Boosty издания «Кенотаф». #простаков
Открыть в TelegramСчастье сложно описать, трудно уловить, невозможно однозначно определить. Оно может быть совсем неприглядным, неожиданным и странным для окружающих, а иногда над самыми счастливыми минутами мрачно нависают тени грядущих трагедий. Советский плакат, вторая половина 1980-х годов. #в_поисках_счастья Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Открыть в TelegramУ всех есть возможность сказать своё последнее слово — хотя не всегда тот, кто его произносит или пишет, знает, что именно оно окажется последним. В этой рубрике мы очищаем последние слова от налёта времени и даём вам возможность посмотреть на них отвлечённо. Сегодня — ответ французского поэта и мистика Леона Блуа на вопрос о том, что он чувствует перед смертью? #последние_слова Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Открыть в Telegram2010-е: Такси-трэп В «Кенотафе» продолжается цикл Андрея Останина «Аркадия и Беотия», в котором разбираются явления, еще недавно бывшие настоящим, но уже превратившиеся в историю. На этот раз Останин обратил свой взор на то, к чему мы так привыкли видеть рядом, что уже забываем как может быть иначе. Мне практически не удалось захватить предыдущую эру такси. Советские волги с шашечками, продажа алкоголя из багажника знакомы только по фильму Лунгина и архиву гостелерадио. Такси моего детства по бедности вызывалось только тогда, когда отцу надо было очень ранним утром добраться в аэропорт: с вечера звонок в диспетчеру с заказом, лёгкие переживания, приедет или нет, если получалось проснуться — можно было увидеть из окна машину на аварийке, помахали, машина едет через дворы, пытаясь просочиться между глубокими ямами в асфальте. Чаще проявлялись бомбилы. Поздний вечер, весёлая выпившая мама вместе с компанией друзей и полусонным мной спускается из подъезда на другом конце города. Все быстро отходят подальше — женщину с маленьким ребёнком подхватят скорее. Останавливались в основном российские автомобили, пропахшие бензином, от которого меня заметно мутило, мутило и от разговоров, которыми пытались развлекать маму. Сорок минут — час по ночному Петербургу, маленький уставший мальчик, съежившаяся на оборонительных рубежах женщина, болтливый бомбила, радио далеко не «Эрмитаж». В студенчестве денег не хватало — если кутеж затягивался, то он длился до открытия метро, в Петербурге это было пять утра. Обычно тусовка заканчивалась раньше, и минимум полчаса приходилось проводить перед закрытыми дверьми на «Канале Грибоедова» или где-то на островах. Кто побогаче мог поехать по вантовому мосту — единственный и очень дорогой способ попасть на север города, когда разведено всё в центре. Лёгкая зависть и горечь, быстро уносимые невским ветром. Уберизация была вирусом. В углу бара кто-то шептал: «Делюсь с тобой промокодом, устанавливаешь и едем вместе», убер щедро раздавал промокоды, мы дерзко ими пользовались, чтобы набиться в машину и двинуться к кому-то домой продолжать веселье. Случайные машины, временами весёлые водители, сервис без ощущения сервиса. Убер пришел в Россию осенью 2013 года, сделал мегаполисы доступней и связней, пока внешний мир делал первые шаги, чтобы закрыться от нас. Раньше такси было роскошью, а поездки за рубеж на недолгое (по крайней мере для людей из страты читателей «Кенотафа») — нет. Во второй половине десятых мы будто бы начали обустраивать свой дом, чувствуя, что скоро будет не так просто выйти за его порог. Когда-нибудь таксистов заменит автопилот, хотя мы уже живем как будто в похожем мире. Лёгкая анархия первых поездок на убере быстро дошла до опасных ситуаций, о которых много писали журналистки, сервис стал в первую очередь сервисом, а сервис заключает договор не с водителем, а с исполнителем. Исполнитель молчалив, он наемный работник таксопарка, который скучает о трёх родных колодцах, можешь попробовать разговорить его, но вряд ли он тебя. Да и для нас такси стало привычкой, утратило свою особость. Если есть деньги, за тобой приезжает машина, прыгаешь и едешь в неё. Это не событие, это обыденность. Хотя нам ли в середине тёмных двадцатых скучать по событиям? #аркадия_и_беотия #останин
Открыть в TelegramХорошо, положим, что родина начинается с картинки в твоем букваре. А с чего начинается республика? С парламента, скажете? С дискуссий в печати и комиссий по расследованию коррупции? Может быть, с гимна, в котором поется о том, как здорово свергнуть тиранов, монархов и дворян, передав государство в руки народа? В 1920-е годы немало находилось людей, которые считали, что искать истоки республики нужно вовсе не во дворцах правосудия и не в республиканских лозунгах, а в вещах более приземленных. В рабочих кварталах, где впервые открывают общественную больницу; в заводской проходной; в огромных складах, к которым то приливом прибивает грузовики с товарами, то отливом вновь их уносит. Республика пахнет металлом и дымом, ее храмы — это градирни и трубы, устремленные ввысь, а не изящные шпили барочных церквей; ее дворянские собрания — это муниципалитеты и наблюдательные советы обществ городского транспорта и электрических сетей. В 1929 году в Берлине выходит в печать небольшой фотоальбом «Берлин в картинках», в котором всего-то около 100 фотографий города, сделанных Сашей Стоуном. Это — человек с биографией, как будто раздававшейся по шаблону многим в начале прошлого века: выходец из еврейской семьи из Петербурга, учившийся в Варшаве, а затем эмигрировавший в США. В 1917 году судьба его снова приводит в Европу — в составе американских войск. После войны он оседает сперва в Париже, мечтает стать художником и скульптором, а затем перебирается в Берлин, где становится модернистским фотографом. На снимках, сделанных им и его супругой, предстает республиканский Берлин времен Веймара, город, который кажется удивительно современным, несмотря на то, что несет на себе, как улитка, раковину, созданную из наслоений прошлых ошибок, странных решений и влияний дикого капитализма. Собственно, и альбом с фотографиями Берлина издается, чтобы показать город, устремленный в светлое республиканское будущее. Он начинается с фотографий рабочих кварталов, гигантских труб электростанции Клингенберг, жилого комплекса Бруно Таута. Никаких открыточных видов — город по Стоуну сплетен из совсем других вещей. И в этой ткани есть узелки, оставшиеся на память от прошлого — собственно, на фотографии, которая привлекла мое внимание, запечатлен один из них. Это необычный ракурс на предельно типичное для Берлина той поры явление — kaserne; доходные дома казарменного типа. Порождение капитализма XIX века, эти доходные берлинские дома мало отличались от тех, что массово строились в то же время в Вене, Петербурге или Варшаве. Застройщики использовали каждый клочок земли, оставляя лишь микроскопический дворик, достаточный для разворота пожарной машины. Бурно растущее население Берлина заселяло бесчисленные маленькие квартирки с кухоньками, а застройщики, пытаясь поспеть за спросом, все строили и строили новые внутренние корпуса. Мечтатели 1920-х с презрением смотрели на эти «казармы». Они мечтали о городе-саде, о домах-коммунах (вроде тех, что строили в «красной Вене»), об упорядоченном городском пространстве, в котором жители свободной республики гуляют по бульварам и паркам. Саша Стоун, публикуя эту фотографию, подмигивает нам своим модернистским киноглазом: мол, посмотрите на этот дом-урод, на этого капиталистического монстра. Как бы здорово было его снести, вывести рабочих и служащих из кирпичного рабства в мир, в котором все соразмерно, а республика стоит на защите покоя и здоровья своих граждан. Но это он смотрит в 1929 году. А я вижу совсем другое — это фото из Берлина неизбежно в моей памяти пробуждает образы германской столицы 1945 года. Остовы сгоревших и разбомбленных домов, люди, копающиеся в груде щебня, в которую превратилась их жизнь. Республика, что обратилась в Третью империю, а затем в кучу обгорелых камней. А большая часть берлинских «казарм» стоит и сегодня — в ФРГ их немного снесли, подрасчистили, а затем признали важным историческим наследием, к которому надо относиться бережно. Там, конечно, теперь не ютится по 500 человек на дом. Но стены оказались устойчивее, чем мечтатели, призывавшие их снести. #сенников #коврик_у_кенотафа
Открыть в TelegramСвязи
Похожие каналы
ЕГОР СЕННИКОВ@stuffanddocsБлоги8,75 тыс.
Богемские манускрипты@bohemian_manuscriptsПознавательное6 тыс.
Ведомости Московского Государства@vedomosti_moskovskogo_gosudarstvПознавательное5,96 тыс.
Ставка Паскаля | Андрей Леман@luckystrikephilosophyПознавательное5,95 тыс.
Цезариум@cezzariumПознавательное5,93 тыс.
Протоиерей Геннадий Шкиль@gennadyshkilПознавательное5,93 тыс.
Степной суслик@tyrasbaibakПознавательное6,07 тыс.
География и факты@umka_blogПознавательное5,9 тыс.
Кто упоминает
ЕГОР СЕННИКОВ@stuffanddocs1 упоминание, 5 репостовПоследний пост
Кого упоминает
ЕГОР СЕННИКОВ@stuffanddocs1 репост