У всех есть возможность сказать своё последнее слово — хотя не всегда тот, кто его произносит или пишет, знает, что именно оно окажется последним. В этой рубрике мы очищаем последние слова от налёта времени и даём вам возможность посмотреть на них отвлечённо. Сегодня — последние слова дневника писателя Валентина Катаева. Он умрёт от инсульта через полтора месяца — 12 апреля 1986 года. #последние_слова Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Открыть в TelegramПосты канала Кенотаф
1929 год: Вас вызывает Великий Перелом В марте этого года Егор Сенников выпустил первую часть большой главы из цикла об Илье Эренбурге — в которой пристально смотрел на то, каким был год, ознаменовавший перелом и в жизни самого писателя (на него пришлась середина его жизни), и в судьбе человечества, которое в 1929 году переживало катастрофические и масштабные перемены. Теперь пришло время опубликовать вторую часть — и понять, почему Год Великого Перелома и Великой Депрессии был так суров и беспощаден. Эренбург едет на Север в поисках альтернативы капитализму, Максим Горький тоже мчится на Север по выстроенной военнопленными железной дороге и восхищается концентрационным лагерем, загадочный писатель критикует капитализм, советский полпред бежит из особняка — и все эти танцы на грани катастрофы проходят под аккомпанемент из выстрелов и срочных новостей об обрушении американской фондовой биржи. Встречайте, новая глава цикла «Улица Ильи Эренбурга»! Существует сформированный десятилетиями образ 1917 года. Нам часто кажется, что, когда свершилась сперва Февральская, а затем и Октябрьская революция, всем сразу стало понятно, что страна встала на новые рельсы — и началась совершенно новая жизнь. Звучит выстрел «Авроры» — и в дыме корабельного орудия уже образуются новые правила жизни и звучит та самая, грозная, но величественная музыка революции. А это, конечно, не так. Это не падение с обрыва, когда только и слышно все более тихое «аааа». А постепенное путешествие по лестнице, причем в полумрак — когда очертания следующей ступеньки еще можно различить, а вот что дальше, уже не очень понятно. Сегодня закрыты почти все газеты, а те, что все же выходят, полны пустых листов. Дров нет — и ты топишь дома стульями, книгами и газетами. Постреливают. По ночам шумят грузовики. Исчезают привычные товары, магазины и рестораны. За хлебом — очереди. В газетах — шумная трескотня, новые слова и странные манифесты. Постоянная череда исчезновений и нововведений, запретов и требований. Так длится годами. И на каждом шаге легко лелеять надежду, что в какой-то момент можно будет остановиться в этом путешествии — и пойти обратно, вернуться туда, где ты был еще совсем недавно. А потом наступает момент, когда тебя догоняет острая и неприятная мысль — возвращаться некуда, а новый мир уже построен всерьез и надолго. Да и ты в нем давно живешь. Для многих этот момент наступил в 1929 году. Если потрясения 1917 года были лишь стартом, символом начавшихся перемен, которые происходили в привычном мире (пусть и все быстрее меняющемся), то в 1929 году в Советском Союзе происходит настоящее коренное изменение, меняющее судьбы десятков миллионов людей. Меняются и жизнь, и уклад этих людей. Сталин дает старт коллективизации. Это — точка невозврата, после которой перемены заходят уже так далеко, что любые надежды на реставрацию прошлого можно сдавать в ломбард — вместе с фамильными драгоценностями, кольцами и золотыми рублями. Ночью на Соловках протяжно воет собака. В тысячах километров отсюда в Нью-Йорке рушатся котировки акций, спекулянты проявляют бешеную активность. А здесь, в бывшем монастыре, который осенью в своих заметках благословил Горький, проводится массовый расстрел. Он становится итогом так называемого «Кремлевского дела» (имелся в виду Кремль Соловецкого монастыря, а не московский) — целую группу заключенных обвинили в подготовке побега из лагеря за границу. 29 октября 1929 года 36 из них расстреляли. ПОЛНЫЙ ТЕКСТ ПО ССЫЛКЕ #улица_эренбурга #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Открыть в TelegramThe Retuses — Astra, 2013 — 5/5 На дворе — бесконечная поздняя осень. Ноябрь 2013 года — лето целого века. Я — начинающий журналист. И в те месяцы я мучился от страшной любовной трагедии — меня бросили. Я весь был поглощён своей бедой. Почему? За что? А с кем она сейчас? Безответные вопросы напалмом выжигали всё остальное. И самый сложный высился среди пепельных куч, бывших когда-то моими наивными надеждами: а как дальше жить? И вот в одну ноябрьскую пятницу группа The Retuses дропнула этот альбом. Ах, начало 2010-х — миллениальский оптимизм! Все мы в нём варились, но переживали по-разному. Меня влекли две вещи — новая музыка и новая политика. О политике — в какой-нибудь отдалённый другой раз. Сегодня — о музыке. Я жадно глотал всё, что мне предлагали «Афиша» и «Родная речь» — так, кажется, называлась передача Андрея Бухарина на «Нашем радио». Любой блог, автор которого мало-мальски последовательно писал о музыке, становился для меня авторитетом. Мой главный прожектор был наведён на ту новую музыку, которую можно было пометить коротким словом «инди». Первое поколение, воспитавшее вкус на неограниченном ничем и никем доступе к музыке, выучило это слово, русифицировало, примеряло его на себя, картографировало им реальность. Но никаких границ и в этом тексте спустя полтора десятилетия очертить невозможно — всё это было условно, проникало друг в друга, жизнь стремительно менялась и неслась куда-то… …А вот сюда — в ноябрь 2013-го. Среди многочисленных точек невозврата нашей новейшей истории — один из неопровержимых кандидатов на этот статус. Я рухнул в Astra. Все те годы перед моими глазами мелькали их альбомы, но образ Родионова, лохматого человека с укулеле и в кардигане, меня отталкивал (Боже, да он же был лицом вот этого самого миллениальского оптимизма. Укулеле, блин!). А вот песни с Astra оказались не просто превосходными — они в буквальном смысле оказались целительными. Тихие, вкрадчивые, грустные песни о конце юности, о жизни, которая всегда пишется без черновиков, и любви, никогда не выразимой до конца. А ещё время — в этих песнях оно чувствуется буквально тактильно. Речь не об эпохе — о времени как таковом. Времени как обволакивающей и стремительно перемалывающей всё субстанции, в которой проходит жизнь. И в тот ноябрь эти песни рисовали картинку будущего. Всё ещё сбудется. Впереди так много. Так невыносимо много — так много людей, событий, любовей в конце концов. Эту жизнь хотелось прожить. После новогодних праздников 2020 года я ехал в электричке с нею. И снова серая безвылазная погода — та последняя предковидная зима вообще была ужасно малоснежной. Погода напомнила — я включил Astra. Прослушивание этой пластинки — одно из самых интимных моих переживаний. И мне захотелось разделить этот опыт. Я предложил ей послушать. Альбома как раз хватило до станции назначения. Она задумчиво сняла наушники и сказала: — Это песни о любви, которая никогда не случилась. Через две недели наши отношения рухнут. Почему? За что? А с кем она сейчас? Безответные вопросы напалмом выжигали всё остальное. Но грядущее уже сооружало новый вопрос: а можно ли было прожить десятые иначе? И нужно ли? Всё идёт, как идёт. Ты услышь меня, милая — Нас с тобой венчает вечный времени ход Всё остановится, и нас подождёт. Время вновь остановится, и нас подождёт. Что ещё слушать у The Retuses: Все песни на стихи Сергея Есенина #простаков #альбомы_кенотафа
Открыть в TelegramСергею Простакову в руки попала новая книга Ad Marginem — «Путешествие в Веймар» Мариэтты Шагинян. Книга-травелог рассказывает, как молодая поэтесса-символистка и богоискательница отправилась в город её любимого поэта Гёте в канун европейской катастрофы, по итогам которой Шагинян станет заметным классиком соцреализма и автором бытовых жалоб Сталину на нерадивых застройщиков Переделкино. Для Сергея и эта книга, и судьба Шагинян стали поводом вновь пропеть осанну Ad Marginem, порассуждать об истоках сталинизма в Серебряном веке и поискать границы добра и зла в человеческом сердце. Только для подписчиков Boosty издания «Кенотаф». #простаков
Открыть в TelegramСчастье сложно описать, трудно уловить, невозможно однозначно определить. Оно может быть совсем неприглядным, неожиданным и странным для окружающих, а иногда над самыми счастливыми минутами мрачно нависают тени грядущих трагедий. Советский плакат, вторая половина 1980-х годов. #в_поисках_счастья Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Открыть в TelegramУ всех есть возможность сказать своё последнее слово — хотя не всегда тот, кто его произносит или пишет, знает, что именно оно окажется последним. В этой рубрике мы очищаем последние слова от налёта времени и даём вам возможность посмотреть на них отвлечённо. Сегодня — ответ французского поэта и мистика Леона Блуа на вопрос о том, что он чувствует перед смертью? #последние_слова Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Открыть в Telegram2010-е: Такси-трэп В «Кенотафе» продолжается цикл Андрея Останина «Аркадия и Беотия», в котором разбираются явления, еще недавно бывшие настоящим, но уже превратившиеся в историю. На этот раз Останин обратил свой взор на то, к чему мы так привыкли видеть рядом, что уже забываем как может быть иначе. Мне практически не удалось захватить предыдущую эру такси. Советские волги с шашечками, продажа алкоголя из багажника знакомы только по фильму Лунгина и архиву гостелерадио. Такси моего детства по бедности вызывалось только тогда, когда отцу надо было очень ранним утром добраться в аэропорт: с вечера звонок в диспетчеру с заказом, лёгкие переживания, приедет или нет, если получалось проснуться — можно было увидеть из окна машину на аварийке, помахали, машина едет через дворы, пытаясь просочиться между глубокими ямами в асфальте. Чаще проявлялись бомбилы. Поздний вечер, весёлая выпившая мама вместе с компанией друзей и полусонным мной спускается из подъезда на другом конце города. Все быстро отходят подальше — женщину с маленьким ребёнком подхватят скорее. Останавливались в основном российские автомобили, пропахшие бензином, от которого меня заметно мутило, мутило и от разговоров, которыми пытались развлекать маму. Сорок минут — час по ночному Петербургу, маленький уставший мальчик, съежившаяся на оборонительных рубежах женщина, болтливый бомбила, радио далеко не «Эрмитаж». В студенчестве денег не хватало — если кутеж затягивался, то он длился до открытия метро, в Петербурге это было пять утра. Обычно тусовка заканчивалась раньше, и минимум полчаса приходилось проводить перед закрытыми дверьми на «Канале Грибоедова» или где-то на островах. Кто побогаче мог поехать по вантовому мосту — единственный и очень дорогой способ попасть на север города, когда разведено всё в центре. Лёгкая зависть и горечь, быстро уносимые невским ветром. Уберизация была вирусом. В углу бара кто-то шептал: «Делюсь с тобой промокодом, устанавливаешь и едем вместе», убер щедро раздавал промокоды, мы дерзко ими пользовались, чтобы набиться в машину и двинуться к кому-то домой продолжать веселье. Случайные машины, временами весёлые водители, сервис без ощущения сервиса. Убер пришел в Россию осенью 2013 года, сделал мегаполисы доступней и связней, пока внешний мир делал первые шаги, чтобы закрыться от нас. Раньше такси было роскошью, а поездки за рубеж на недолгое (по крайней мере для людей из страты читателей «Кенотафа») — нет. Во второй половине десятых мы будто бы начали обустраивать свой дом, чувствуя, что скоро будет не так просто выйти за его порог. Когда-нибудь таксистов заменит автопилот, хотя мы уже живем как будто в похожем мире. Лёгкая анархия первых поездок на убере быстро дошла до опасных ситуаций, о которых много писали журналистки, сервис стал в первую очередь сервисом, а сервис заключает договор не с водителем, а с исполнителем. Исполнитель молчалив, он наемный работник таксопарка, который скучает о трёх родных колодцах, можешь попробовать разговорить его, но вряд ли он тебя. Да и для нас такси стало привычкой, утратило свою особость. Если есть деньги, за тобой приезжает машина, прыгаешь и едешь в неё. Это не событие, это обыденность. Хотя нам ли в середине тёмных двадцатых скучать по событиям? #аркадия_и_беотия #останин
Открыть в TelegramХорошо, положим, что родина начинается с картинки в твоем букваре. А с чего начинается республика? С парламента, скажете? С дискуссий в печати и комиссий по расследованию коррупции? Может быть, с гимна, в котором поется о том, как здорово свергнуть тиранов, монархов и дворян, передав государство в руки народа? В 1920-е годы немало находилось людей, которые считали, что искать истоки республики нужно вовсе не во дворцах правосудия и не в республиканских лозунгах, а в вещах более приземленных. В рабочих кварталах, где впервые открывают общественную больницу; в заводской проходной; в огромных складах, к которым то приливом прибивает грузовики с товарами, то отливом вновь их уносит. Республика пахнет металлом и дымом, ее храмы — это градирни и трубы, устремленные ввысь, а не изящные шпили барочных церквей; ее дворянские собрания — это муниципалитеты и наблюдательные советы обществ городского транспорта и электрических сетей. В 1929 году в Берлине выходит в печать небольшой фотоальбом «Берлин в картинках», в котором всего-то около 100 фотографий города, сделанных Сашей Стоуном. Это — человек с биографией, как будто раздававшейся по шаблону многим в начале прошлого века: выходец из еврейской семьи из Петербурга, учившийся в Варшаве, а затем эмигрировавший в США. В 1917 году судьба его снова приводит в Европу — в составе американских войск. После войны он оседает сперва в Париже, мечтает стать художником и скульптором, а затем перебирается в Берлин, где становится модернистским фотографом. На снимках, сделанных им и его супругой, предстает республиканский Берлин времен Веймара, город, который кажется удивительно современным, несмотря на то, что несет на себе, как улитка, раковину, созданную из наслоений прошлых ошибок, странных решений и влияний дикого капитализма. Собственно, и альбом с фотографиями Берлина издается, чтобы показать город, устремленный в светлое республиканское будущее. Он начинается с фотографий рабочих кварталов, гигантских труб электростанции Клингенберг, жилого комплекса Бруно Таута. Никаких открыточных видов — город по Стоуну сплетен из совсем других вещей. И в этой ткани есть узелки, оставшиеся на память от прошлого — собственно, на фотографии, которая привлекла мое внимание, запечатлен один из них. Это необычный ракурс на предельно типичное для Берлина той поры явление — kaserne; доходные дома казарменного типа. Порождение капитализма XIX века, эти доходные берлинские дома мало отличались от тех, что массово строились в то же время в Вене, Петербурге или Варшаве. Застройщики использовали каждый клочок земли, оставляя лишь микроскопический дворик, достаточный для разворота пожарной машины. Бурно растущее население Берлина заселяло бесчисленные маленькие квартирки с кухоньками, а застройщики, пытаясь поспеть за спросом, все строили и строили новые внутренние корпуса. Мечтатели 1920-х с презрением смотрели на эти «казармы». Они мечтали о городе-саде, о домах-коммунах (вроде тех, что строили в «красной Вене»), об упорядоченном городском пространстве, в котором жители свободной республики гуляют по бульварам и паркам. Саша Стоун, публикуя эту фотографию, подмигивает нам своим модернистским киноглазом: мол, посмотрите на этот дом-урод, на этого капиталистического монстра. Как бы здорово было его снести, вывести рабочих и служащих из кирпичного рабства в мир, в котором все соразмерно, а республика стоит на защите покоя и здоровья своих граждан. Но это он смотрит в 1929 году. А я вижу совсем другое — это фото из Берлина неизбежно в моей памяти пробуждает образы германской столицы 1945 года. Остовы сгоревших и разбомбленных домов, люди, копающиеся в груде щебня, в которую превратилась их жизнь. Республика, что обратилась в Третью империю, а затем в кучу обгорелых камней. А большая часть берлинских «казарм» стоит и сегодня — в ФРГ их немного снесли, подрасчистили, а затем признали важным историческим наследием, к которому надо относиться бережно. Там, конечно, теперь не ютится по 500 человек на дом. Но стены оказались устойчивее, чем мечтатели, призывавшие их снести. #сенников #коврик_у_кенотафа
Открыть в TelegramLebanon Hanover — Babes of the 80’s, 2016 — 5/5 Сегодня — вовсе не альбом. EP, Extended Play, продлённая игра, мини-альбом. По факту этот текст — рассказ о заглавной песне Babes of the 80’s. Но хочется воспользоваться и сезоном, и песней, и Lebanon Hanover в целом, чтобы сделать сумбурные зарисовки, ибо из этой песни веером разлетаются дорогие мне воспоминания и мысли о времени, музыке и о себе. Я был создателем и админом ВК-паблика «Русская интеллигенция»: запретная тема, но секрет Полишинеля. Историю его я уже описал в другом месте — кто прочитал, тот прочитал. Но как-то там я выложил фотографии двух молодых журналистов круга «Афиши» времён угасания бумажной версии великого журнала. Ребята были в чёрном и в очках, и кто-то написал под фотографией: Lebanon Hanover. Следом за этим фото шло другое — с Тихоном Шевкуновым и Александром Прохановым. Под ним тоже кто-то подписал: Lebanon Hanover. Если у «Кенотафа» есть дожившие из той эпохи читатели «Русской интеллигенции», то они должны помнить, как забавно там повторялись комментарии под фотографиями. Увидев подпись Lebanon Hanover под Шевкуновым и Прохановым, я взоржал, загуглил, скачал, включил. Итак, Lebanon Hanover — швейцарско-британский дуэт с названием, которое будит ощущение чего-то неуловимо очень европейского из 1970-х годов. Мне эта музыка не могла не понравиться. И в позднее студенчество, и в первую половину десятых я болел музыкой 1980-х. Люблю её безмерно до сих пор. И, конечно, я не мог не слушать десятки и сотни подражателей, которые соглашались со мной: ничего лучше и интереснее, чем мрачная холодная синтезаторная музыка, так и не было придумано во всей популярной музыке. Lebanon Hanover по-настоящему любимой группой для меня так и не стали. Но вот Babes of the 80’s вполне может стать последней песней, которую я послушаю перед расстрелом вместо выкуривания сигареты, так как давно отказался от этой пагубной привычки. Осенью 2017 года я изнемогал от недопризнанности в журналистском сообществе, от работы, на которую я поставил всё, но с напряжённым трагизмом я понимал: сделанная ставка не была обязана сыграть. И тогда я окажусь банкротом. (Забегая вперёд, исход игры оказался сложнее, пусть банкротства избежать так и не удалось.) Где-то в глубине я понимал, что моя жизнь поворачивает куда-то не туда. И тогда на помощь мне приходил — алкоголизм. Еженедельные, а порой и ежедневные пивные излияния по адресу Покровка, 17, где на одном этаже располагались великие кабаки эпохи: «Сосна и Липа», «На чили», «Культура». По субботам я лежал дома посреди московской осени, страдая от похмелья, и слушал Babes of the 80’s. В те минуты этот мини-альбом навсегда становился для меня саундтреком этой мимолётной эпохи. Последних месяцев (на фоне последующих лет безвременья), когда можно было позволить себе прожигать жизнь по собственной воле. Да и песня была под стать переживаемым мной эмоциям и тогда, и сейчас: Лариса Айсглас, моя ровесница, пела о нашем поколении, которое выбрало путь конформизма и не хочет перемен. Вместо настоящего пожара — да, прожигание. Я, наверное, тогда бы с ней поспорил: мне казалось, я творю историю, а не прожигаю жизнь. А сейчас бы тоже поспорил: конформизм и отстранённость от истории сейчас мне скорее кажутся благодетелью. Моё милое поколение миллениалов, где же мы оказались? Куда мы идём? Где встретим наш закат? В том прошлом, которое закончилось навсегда и вдребезги, я всегда найду повод о чём-то пожалеть и в чём-то покаяться. Но не перестану его любить и ценить за то, что оно было. Что ещё слушать у Lebanon Hanover: Let Them Be Alien, 2018 — 4/5 Sci-Fi Sky, 2020 — 5/5 Asylum Lullabies — 4/5 #простаков #альбомы_кенотафа
Открыть в TelegramСчастье сложно описать, трудно уловить, невозможно однозначно определить. Оно может быть совсем неприглядным, неожиданным и странным для окружающих, а иногда над самыми счастливыми минутами мрачно нависают тени грядущих трагедий. Аргентинские солдаты играют с пингвином в первый день высадки на Фолклендских Мальвинских островах, 1983 год. #в_поисках_счастья Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Открыть в TelegramУ всех есть возможность сказать своё последнее слово — хотя не всегда тот, кто его произносит или пишет, знает, что именно оно окажется последним. В этой рубрике мы очищаем последние слова от налёта времени и даём вам возможность посмотреть на них отвлечённо. Сегодня — последние слова из стихотворения «Моя вагина» современной поэтессы Галины Рымбу. #последние_слова Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Открыть в TelegramПрим. 23 Поймал себя на странном ощущении — я полюбил коммерческую рекламу. Она меня перестала раздражать — даже баннерная, когда я захожу на спортивный сайт узнать, как ЦСКА сыграл со «Спартаком» в это воскресенье. Вообще не раздражает. И дело здесь не в том, что рекламщики стали умнее и искуснее — наоборот, повсеместное использование нейронок вызывает рвотное чувство. Умно и тонко их вообще мало кто умеет использовать. Хочется приписать: «По крайней мере, пока». Но, скорее всего, не научатся никогда — как в нулевые было со шрифтами WordArt: это лёгкий способ выпустить хоть что-то. Но именно рекламное послание, желание мне что-то втюхать, — не раздражает. Потому что я могу отказаться. Я даже могу выбирать, что хочу, а что не хочу. В жизни, как оказалось, поразительно много вещей, которые не выбираешь, которые тебе даны изначально. Хуже того — навязаны тебе силой, общественным мнением, обстоятельствами, к которым ты никак не причастен. Или есть мучительная необходимость — выбор из двух зол всё-таки совершить. И так далее. А реклама нового смартфона меня ни к чему не обязывает. Если я доволен своим телефоном, то мне необязательно покупать другой. И вот эта возможность отказа, право выбора — что-то не делать, уйти в сторону и из-за этого не быть осуждённым, не пострадать — завораживает. И даёт его реклама. #простаков #примечания_на_кенотафе
Открыть в TelegramЕсть покой и воля? Эх, мой миленький сынок, Не водись с ворами, В каторгу-Сибирь пойдешь, Скуют кандалами. Тобольская каторжная песня «Русский, из крестьян, беспартийный, два курса художественного училища, иностранными языками не владею». В учетной карточке хабаровского художника Григория Зорина все просто и ясно. И даже то о чем прямо не говорится, заставляет делать определенные выводы — как же оказался в Хабаровске сын зажиточных крестьян с Урала, родившийся в 1919 году? Что же случилось такое в 1929 году, что закинуло семью в другой конец страны? Точный ответ не приводится, но выводы сделать легко. Даже не копаясь в документах. Ссылка и каторга — одни из тех терминов российской жизни XIX–XX веков, которые можно назвать осевыми. И хотя нынче оба слова как-то исчезли из лексикона, помнить о них стоит. Хотя бы потому, что отпечаток этого явления еще совсем не изгладился. Или потому, что в истории России было целое поколение людей, прошедших сибирскую ссылку — а затем вставших у руля государства. Троцкий, Сталин, Ленин, Каменев, Молотов — это лишь самые очевидные из имен, а ведь их было много больше. «Ах ты доля, моя доля, до Сибири довела». Акатуевская и Александровские каторги, этапы, конвойные, остроги, кандальный звон, хриплые голоса тянущие каторжную песню на мотив, исполняемый на гребенках — все для них было не абстракцией, а опытом жизни, который определял взгляд на других людей, на интеллигентов, крестьян и уголовников. «Как настанет весна, я окончу свой срок». Срок свой они, действительно, окончили, а вот от Сибири освободиться не смогли. Память о ней уносили с собой и в эмиграцию, и в российские провинциальные города, и в столицы. А потом и в Кремль. В 1960-е годы Зорин пишет картину «Сибирской дальней стороной» — в том нежно любимом мной суровом стиле, который поразил меня, когда я впервые увидел его образцы в Русском музее. Работы Гелия Коржева, Андрея Яковлева и, конечно, «Полярники» братьев Смолиных. Героические фигуры, заброшенные в совершенно обыденные, бытовые обстоятельства. И какая-то тягучая тишина, которая обволакивает, убаюкивает, успокаивает. Счастья в их жизни в этот момент может быть и правда нет. Но есть покой и воля. Воля есть и у героев картины Зорина. Широкие просторы, сибирские леса, горы и реки — все здесь. И пока один беглый каторжник растянулся на траве, набираясь сил для того, чтобы бежать дальше, другой, еще не сорвавший с себя арестантскую робу, закручинился и задумался. Передышка явно продлится недолго, а дальше что? А Бог его знает. Все может закончиться кроваво и страшно, а может весело и привольно. Вольному воля, а спасенному рай. И вот этот короткий миг воли перевесит многое. Когда ты вдруг зависаешь между двумя мирами, каждый из которых более всего пугает своей определенностью: то тяжелой рутиной каторжной жизни, то предопределенностью драматического финала. А за пределами их несется жизнь, там бурлит кровь и волосы развеваются на ветру — и даже если и страшно, то скорее от собственной лихости, нежели чем от опасения за жизнь. И вот художник, которого ещё ребёнком забросило с Урала на Дальний Восток в годы разрушения крестьянского мира, пишет полотно о беглых каторжанах царского времени. Моделью для него становится другой хабаровский художник — Иван Петухов; еще один крестьянский сын из европейской части России, оказавшийся на другом конце страны, человек нрава крутого и бунтарского. Воля на несколько часов — может быть, все, что и надо? С топором На пролом Я иду! Халды! #сенников #коврик_у_кенотафа
Открыть в TelegramПрим. 22 Определённый уровень образования, а конкретно — знание истории и судеб людей в ней, даёт костыль, перила для удержания себя в равновесии в любом потоке современности, помогает держать удар при любом выпаде внешнего мира. Этот костыль — признание неизбежности конца света. Не скрою, в основании и моей поэтики, и моей философии лежит 2020 год. Я и до него был склонен в своих размышлениях делать акцент на смене эпох, переломах, сломах, швах и прочей эсхатологии. События же шестилетней давности только подтвердили мой взгляд на мир, дали мне неизбежные доказательства того, что в основании мира лежит его гибель. Пожар — как выразился бы мой кумир и наставник Алексей Цветков. И всё же мало кто так раздражает все эти годы, как те, кто кричит по делу и не по делу о конце света, о рухнувшем мире, разрушенных ожиданиях и утрате веры в завтрашний день. Читатель здесь может заподозрить меня в противоречии. Но его нет. Я хорошо знаю историю. И это знание приучает: в мире, особенно в масштабе человеческой жизни, вообще нет ничего постоянного. История — это конец света. Новое просто не обязано приходить в белом венчике из роз — сплошь и рядом оно приходит в безобразной форме, а потом становится безальтернативной стабильностью, которую будут оплакивать не люди грядущего, а ты сам, который бегал и кричал про конец света. Всё самое важное в жизни мимолётно, а оттого для каждого из нас вечно. А кажущееся вечным исчезает без следа. Костыль и перила — знать, что в мире нет ничего навсегда. Что в равной мере это относится к абсолютно всем вещам в мире. И здесь я поставлю некомфортный вопрос, даже кощунственный: а мы вообще думаем о том, как жить, когда Дисней вернётся в Россию? Это же будет апокалипсис. #простаков #примечания_на_кенотафе
Открыть в TelegramСчастье сложно описать, трудно уловить, невозможно однозначно определить. Оно может быть совсем неприглядным, неожиданным и странным для окружающих, а иногда над самыми счастливыми минутами мрачно нависают тени грядущих трагедий. Прохожие перед зданием Венской оперы, 1907 год. #в_поисках_счастья Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Открыть в TelegramУ всех есть возможность сказать своё последнее слово — хотя не всегда тот, кто его произносит или пишет, знает, что именно оно окажется последним. В этой рубрике мы очищаем последние слова от налёта времени и даём вам возможность посмотреть на них отвлечённо. Сегодня — последние слова сказанные индуистским проповедником Рамана Махарши перед смертью от саркомы, сказанные им ученикам 14 апреля 1950 года. #последние_слова Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Открыть в TelegramВторой звонок: иногда надо определяться Они мужали во времена, когда все прошлые идеалы рухнули. Они писали стихи и эссе, проносясь на быстрых автомобилях и стремительных поездах через польские провинции или шведские леса. Они блестяще танцевали американский танец блэк-боттом. Даже изнывая от безденежья, они знали, что ветер истории рано или поздно подует в их паруса. Они жили в мире без взрослых — ведь все взрослые оказались банкротами, поставившими в 1914 году все на зеро. Перелетая на самолетах и дирижаблях через полмира, они привыкли к тому, что достижения прогресса будут сопровождать их на каждом шагу. Пережив крушение государств, многосотлетних монархий, финансовых династий, сословий, иерархий, они освоили азбуку цинизма — и им казалось, что их ироничную броню ничто не сможет пробить. Молодые интеллектуалы — американцы, русские, немцы, французы, евреи, англичане, поляки — они провели 1920-е как серфингисты, балансируя на доске внутри огромной волны. Кто-то падал в пучину, поддавался соблазнам, но остальных по-прежнему несло вперед — но никто не знал куда. Первый звонок прозвенел в 1929 году, когда с Запада на Восток начали расходиться круги финансового кризиса. Пока банкиры прыгали из окон на Уолл-стрит отдельные циники еще могли посмеиваться — богачи, буржуи, кому их жалко. Но потом без работы остались миллионы людей — от английских шахтеров до югославских крестьян. Перед всеми встал вопрос — что делать дальше? Попытка вообразить новый мир после Первой мировой закончилась пшиком; кредитную линию закрыли скучные банкиры и предложили всем потерпеть, пока начальство разбирается — что можно сделать с отрицательным балансом на счету. Второй звонок прозвенел в 1933 году, когда к власти в Германии пришел Гитлер. Во главе одного из мощнейших индустриальных государств мира встал нацист — и сразу стал показывать, что шутить не намерен. Илья Эренбург о победе Гитлера узнает в Париже — и сразу решает, что нацисты — это серьезно. Той же зимой нацисты громят берлинское издательство в котором издавался Эренбург, книги его сразу же попадают в черные списки — и в мае их, в числе многих прочих, сжигают нацисты на площадях. Для Эренбурга это не только политическое событие, но и личное — доходы от продажи книг в Германии составляли основную часть его бюджета. Теперь этого не будет. В мокром пепле копаются люди, пришедшие посмотреть на это диковинное аутодафе. Кто-то находит опаленный рекламный плакат «На западном фронте без перемен», кто-то — брошюру Международной лиги сексуальных реформ; в следующие несколько дней такими сувенирами обмениваются некоторые берлинцы. Распознать в Гитлере экзистенциальную угрозу лучше всего удалось не философам и эссеистам, а журналистам — к цеху которых принадлежал и Эренбург. В прошлом году кризис его заставил сделать выбор — и он становится настоящим советским писателем, создавая свой роман о Кузбассе «День второй» — он заканчивает его в Париже. В марте 1933 шлет в «Известия» ядовитую статью о новоиспеченном нацистском святом Хорсте Весселе, где рассказывает советскому читателю о том как из сутенера с Александер-Плац вылепили культового героя. В сентябре Эренбург описывает свои разговоры на датско-немецкой границе с беженцами из Германии. Интеллектуалы пристально смотрят на Германию. Бернард Шоу одобряет политическую ловкость Гитлера, Мартин Хайдеггер вступает в НСДАП в мае (пока за окном еще носится пепел от сожженных книг), а вот Эрнст Юнгер наоборот — старается от нацистов дистанцироваться и занимает свою особую позицию справа. Томас Манн уезжает из страны, но пока с ней не порывает, выжидая, что будет дальше. Мальро пишет о неизбежной войне с Германией, ему вторят Роллан, Жид и Рот. Эренбург думает о создании писательского антифашистского союза, хотя и сам не понимает — признают ли в нем в СССР «своего». Когда-то их спасала ирония и беззаботный цинизм. Когда-то им помогало отсутствие веры и идеалов. Когда-то они печатались в одной стране, жили в другой, а путешествовали по третьей. И вдруг оказалось, что пора делать выбор, который будет окончательным. #улица_эренбурга #сенников
Открыть в TelegramПереслано из ЕГОР СЕННИКОВ
Все это — декорации: к юбилею Евгения Шварца Писать дневники — странное, но при этом очень медитативное занятие; оно и успокаивает, и задает какой-то постоянный ритуал в жизни, но и иногда становится формой этакого послушания. Непонятно только перед лицом кого. Дневники Евгения Шварца — из таких произведений, которые действительно представляют собой и автофикшн, и мемуары, и хронику жизни; читать ее и страшно, и грустно, и весело. Впрочем, со Шварцем все время так — он умел как-то найти такую интонацию, с которой удавалось очень легко вести разговоры на очень серьезные и страшные темы. Будь то «Голый король» или «Дракон», «Золушка» или сценарий «Дон Кихота» Козинцева — у него всегда получалось поговорить о страшном так, чтобы не напугать, но заставить задуматься. К его юбилею (сегодня — 130 лет со дня его рождения) написал для «Кинопоиска» текст о жизни великого сказочника, человека умеющего посмеяться и погрустить, дававшего надежду, наблюдавшего бесконечные перемены вокруг себя и сумевшего уцелеть в самых страшных ситуациях. Спешите читать! В марте 1956 года ленинградских писателей созвали на чрезвычайное собрание. В зале Дома писателя, за председательским столом, висит серый занавес — здесь готовятся играть капустник «Давайте не будем». Но вместо спектакля писателям читают секретный доклад Хрущёва о культе личности Сталина. Одни бледнеют, другие изображают изумление, третьи искренне потрясены. В перерыве писатели говорят о чем угодно, кроме только что услышанного. У гардероба молчат. Шварц тоже ошеломлен, хотя почти все рассказанное ему давно известно. Вечером он запишет, что чувствует себя так, будто в душе что-то переделано и сильно пахнет краской.
Открыть в Telegram