Переслано из Трагедия каждого дня
Добралась наконец до статьи Н. Сюндюкова о романе «Идиот». Весь последний месяц прошел у меня под знаком Мышкина и вопроса о красоте, которая спасет (ли?) мир. За бесконечные поводы для размышлений благодарю Б. В. Межуева. Во мне много «двойных мыслей». Да, Мышкин дан как сокрушитель христианской рутинизации харизмы. И он же прочитывается как провозвестник «страдающего бога» на русской земле. Страдание, сумасшествие и крест. Красота теологии crucis. Но и в таком случае не хватает только одного. Самого главного. Воскресения. На первом плане остается «Мертвый Христос» Г. Гольбейна – предельно телесный, почти невыносимый образ, застывший в мгновении между Распятием и Воскресением и не позволяющий перескочить через ужас смерти Бога. Вот, что происходит с красотой вошедшей в слишком человеческий мир, не способный принять ее в торжестве воплощения. Ипполит требует, чтобы красота доказала свою спасительность не вопреки смерти, а именно перед лицом смерти. Чтобы она спасла не человечество вообще, но конкретного умирающего человека, оправдала не гармонию всего мироздания, но оправдала смерть в ее единичном, предельно малом проявлении. Здесь ненароком вспоминается Юкио Мисима. Золотой храм есть образ неподвижной, совершенной, почти абсолютной красоты – красоты, которая своей неизменностью и самодостаточностью будто выказывает высокомерное безразличие к несовершенному, страдающему, смертному человеку. И потому «Золотой храм должен быть разрушен!». Такова судьба красоты, не нуждающейся в человеке. В исповеди Ипполита сама природа предстает в качестве такого «золотого храма». Вечная, прекрасная, гармоничная, но бездушная и безразличная. И такая красота не спасает. И тогда весь роман «Идиот» есть живописная до ужаса притча о красоте мертвого Христа. Роман о красоте, застывшей у порога Воскресения. Но тут появляется главный тезис Достоевского: «Мир спасает Красота Христова». В «Трёх речах в память Достоевского» Соловьев прямо говорит: «…красота есть то же добро и та же истина, телесно воплощенная в живой конкретной форме». И далее: «…вот почему Достоевский говорил, что красота спасет мир». И у Соловьева, и у Достоевского такая красота связана со Христом. И если красота есть воплощенное добро и воплощенная истина, то окончательное ее торжество предполагает не только некоторое совершенство, а действительное преображение (одухотворение) самого бытия. И тут приходят «Братья Карамазовы» и приходит Маркел, умерший старший брат старца Зосимы. Только узнав о серьезности своей болезни, он «рассердился и выбранил храм божий…». Но пережив великую перемену, именно Маркел произнес слова: «жизнь есть рай, и все мы в раю, да не хотим знать того…». И только истинное Воплощение, только свершившееся Воскресение дает возможность такой перемены и соприкосновения «мирам иным». Только единственный «положительно прекрасный» Христос дал миру эту надежду. И здесь мне трудно не согласиться с Н. Сюндюковым, заканчивающим свою статью словами: «Мы ищем в Мышкине Христа – человека абсолютного и совершенного – и не находим. <…> Может быть, нам пора отказаться от этого вредного стереотипа?». Вопрос этот остается открытым, и пусть оно так и будет!
Открыть в TelegramДинамика просмотровСкрыть динамику
Рост просмотров
Часов после публикации
Показать таблицей
| Часов после публикации | Просмотры |
|---|---|
| 0 ч | 0 |
| 7 ч | 458 |
| 35 ч | 674 |
- Через 6 часов458
- Всего сейчас674









