Посты канала Sobor2000

Пит Мондриан Ферма в Дювендрехте. 1916

https://drive.google.com/drive/folders/1TUBsK2YNVMMSyh1WuT2j9DCVE_Kh1sao?usp=sharing

Без текста

из старых стихов: ОБРАЗ   БОГОРОДИЦЫ «НА ШТАНДАРТАХ ПРОПЯТАЯ» 1 Апофеоз сентября. Взмокшая, хриплая, золотая, летит земля в ожерелье из чёрного янтаря   сквозь голубое, прошивая его насквозь. Непрерывный матрацный шов: стянуто, да не срослось. «Эй,  подайте-ка  гвоздь!»   Потеет небо, сукровица по губе. «Не рыдай Мене, Мати! рыдай себе».   2 подобен, глас тойже:   «выйду на улицу солнца нема что-то снаружи сошло во мне с ума выйду на улицу гляну на село ядерное солнце и мне весело»   3 Икону Богородицы «На Штандартах Пропятая» (изображена несомой над тьмами победительно ощетинившихся шеренг) так и не освятили: богомаз, надписания не завершив, внезапно ушел в бессрочный запой. Заказчик обрывает телефон, но ученики к трубке не решаются подходить, пихают друг друга в бока. В мастерской смеркается. Скоро зима.     4   «Этого  мира осталось едва на треть». Помолчи, рот на замок, трепло. Страницу свою удали, от дачи найди ключи. Доберешься  -  калитку плотно закрой, на проволоку завяжи. В бурьяне, в палой листве след к крыльцу проложи. Печь растопи. В печи жги всё то, что покуда способно гореть,  выделяя тепло.

Чем различаются покаяние перед самим собой и перед священником? С собой мы очень лукавы - мы всегда себя оправдываем во всем. Когда есть свидетель (а священник только свидетель), человек должен совершить свой первый, искупительный как бы, подвиг: он должен назвать вслух свой грех. И это бывает так тяжко, так противно, что человек скорее готов перед собой раскаяться в тысяче грехов, чем сказать священнику, тем более - знакомому, к которому он хорошо относится, правду о себе. И мы начинаем крутить, говорить междометиями, пустыми словами, а главное прячется. Причем здесь часто играет роль естественное желание казаться лучше, чем ты есть, и естественное опасение, что священник, узнав о твоем грехе, будет относиться к тебе хуже. Это неправда, друзья мои, неправда. У меня сотни друзей, которые исповедуются у меня, и их грехи нисколько не помешали мне продолжать их любить. Я их грехи просто забываю, они у меня выпадают из сознания, совершенно выпадают. И потом, поверьте мне, ничего изобретательного сатана не придумал, все грехи крайне однообразны, весь их набор - раз-два и обчелся. Это нам кажется, что наш грех особый; увы, грехи - это синоним банальности, они все банальны...

https://rutube.ru/video/14dcb32c8603b13bffed65a00d870196/?utm_source=embed&utm_medium=referral&utm_campaign=main_logo&utm_content=14dcb32c8603b13bffed65a00d870196&utm_term=yastatic.net&t=0

бодрость духа, грация и пластика

*** Клоп лесной – как поэт : ярок, Глянцев, зелен, пятиуголен. Никто вони-едучести в нём не чает, Кроме критика, да и то, если наступит, Каблуком невзначай раздавит. Сплющится оболочка, хрустнет, Выступит из поэта сок смысла.

*** Дети на стройке ежа поймали. Завернули в стекловату, Дуют в нос, орут песни в глазки. Ноябрь увидел – отнял. И то: Ёж – ноября пестун. Отнял, покатил по дороге, Листвяной трухою, жухлой травою, С попутным перекати-ветром, С попутным ветром, с первым снегом. Зима на носу. Смерклось. Мамка кычет с балкона: Пора домой, дети, Пора залезать в нети, В ёжки-берложки, до весны-красны.

*** Не читай, дитя, этих книг толстых, Не ходи в этот лес тьмой ночью! Идёшь, шаришь стволы, сучья; Голосок хрипше, мрак слепше. Чу, сова в ветвях задом – Сову не видишь, а как поворотит Главу на сто восемьдесят, глаз фарами Как осветит! Не рад тому свету. Во многой мудрости – много печали. «Не мало и пищи», - сова подумает, Когти выпустит, спустится ниже.

Виолончель под дождём. Париж, 1957 год. Автор: Робер Дуано Мир в объективе 📸 #НазадВПрошлое

Иосиф Бродский: "Независимо от того, является человек писателем или читателем, задача его состоит прежде всего в том, чтобы прожить свою собственную, а не навязанную или предписанную извне, даже самым благородным образом выглядящую жизнь. Ибо она у каждого из нас только одна, и мы хорошо знаем, чем всё это кончается. Было бы досадно израсходовать этот единственный шанс на повторение чужой внешности, чужого опыта, на тавтологию". Прочитав, подумал и о многих православных христианах, которые читают книги св. отцов и жизнеописания старцев и примеряют всё это на себя, и, пока примеряют, уверены, что "живут духовной жизнью".

Сегодня в «Ленте» — подборка Юлии Кокошко «нас обступили воды, воды, воды». Это вдумчивые, отчасти созерцательные стихи, написанные изнутри времени и нашей общей уязвимости; полные переживаний об ускользающих/истончающихся красоте и жизни, которые становятся едва ли не дневниковой описью редких обретений и всё более частых утрат. * * * Когда вы пожелаете воскреснуть, мы встретимся, скорее, на мосту, чем на борту космической тарелки, что слишком некорректно, а может, достоверней на плоту, как Александр и Наполеон? (Сплавляемся на гранд-иллюзион!) Но чтобы там и тут нас обступили воды, воды, воды, что носятся со звоном на кобальтах, на лаймах и гнедых – от баловных столиц до слободы, от погребов до битой лунной линзы, и пусть нас примет вечный взор воды, и все ее расшатанные створы подхватят и помножат наши лица. И в новых и воистину воскресных утешных приближеньях – того из нас, кто вдруг не удостоит ни мост и плот, ни блудную тарелку, промедлившего где-нибудь в забое, на дерби, под стенами птицы Трои или в иных недремлющих сюжетах, услужливо подменит отраженье, а может, нас обоих. Прочесть подборку полностью можно по ссылке.

Без текста

из прежних записей (вопрос, в ней затронутый, и ныне там): —— Почему-то некоторые считают притчу о богаче и Лазаре такой инструкцией по устройству загробного мира, хотя она ведь - о другом. И еще побочный вопрос : мог ли Христос - выдумывать и сочинять, в тех же притчах, например? Или Сыну Божьему пристало говорить только правдашнюю правду?.. Ну вот например взял бы Авраам и сказал : "Да я ничего такого не говорил никакому там Лазарю! Господь, ну Он же это просто для наглядности придумал, это же притча, жанр такой..." Пока ответ не надумался.

- И - Боже вас сохрани - никогда не ешьте после шести. - Гм... Да ведь другого времени нет. -Вот никогда и не ешьте.

Константин Вегенер   * * * — Что привезти тебе из сумрачной Москвы? — Лиловых сумерек в окне. Лаврово-перечных извечных запахов борщей на клетке лестничной, табличек медных на дверях — фамильных перечней. И мутных рек — невольниц каменной канвы.   — Что привезти тебе из призрачной Москвы? — Прозрачных башен в сизом небе — в дымном мареве, да исчезающих во мгле ночного варева созвездий окон, бездны розового зарева, и тень со шторы — от склонённой головы.   — Что привезти тебе из облачной Москвы? — Дождливых джазов жестяных по крышам латаным, людей, летящих под накидками крылатыми, и силуэтов туч, окутанных закатами, блестящих улиц, мокрых шелестов листвы.   — Что привезти тебе из сказочной Москвы? — Морозных лилий на стекле и снежной скатерти, медвяных звонов на заре, следов на паперти, цветастых маковок блаженно-царской заверти... А будет место — и подсолнечной халвы.

*** На полярной станции Церкву поставили. Приезжает батюшка-вахтовик. Белые медведи С чёрными грехами Ходят к нему на исповедь. Белые медведи Выходят от батюшки, Чёрные носы прикрыв Белыми лапами: Можно подкрадываться, Можно убивать снова. /это всё из цикла "Животные не спят"/

"За пределами представлений о правильных и неправильных действиях есть поле. Я встречу тебя там" Руми

*** Шла по лесу рыжая лисичка. По типу характера – истичка: С любой стороны Ей все были потенциально должны. Каждая берёза-дереза. Злая слеза украшала лисичке глаза. Шла лисичка вперевалочку, Нашла скалочку. Видит – домок, над домком – дымок. «Ладно, - думает лисичка, - ОК». Кукушка прорыдала куку – Стучится лисичка в домок к мужику. И вот они трое сидят молчат у огня (О муза! Не кори меня, Не имею красок и слов, чтоб передать, Как вскоре скалочка в печке будет пылать, Как глазки лисички яростным иском будут пылать, Как щёки мужика бледным ужасом будут пылать, И начнётся светопреставленье, Не виданное с начала Божия творенья, Да что там Божия – Нимало не похожее На то, что могло привидеться Триеру в самой больной фантазии).

*** Были однажды свинья да собака. Свинья всё жила и не могла помереть. А собака всё умирала и так никогда и не жила. Страшно обе они этим измучились. И так бы этот ад и продолжался, Если б не нашли они наконец приют У писателя Леона Блуа, Который жил как свинья и помирал как собака, И втроём им стало как-то спокойней: Свинья могла передохнуть и подумать о тушонке и ножах, Собака могла передохнуть и подумать о мячиках и «Эй, ко мне!», Писатель Леон Блуа мог передохнуть и ни о чём не думать, Посидеть молча у камелька, глядя в огонь, Одной рукой поглаживая тёплую щетинистую жизнь, Другой – тёплую блохастую смерть, Двух несовершенных, но верных друзей.

"Подлость, Скупость, Глупость, Жестокость! Не любить, не давать, не видеть, не понимать и по мере сил причинять страдание! Полная противоположность словам апостола: «И не сообразуйтесь с веком сим» . Забвение этого совета — несомненно, самое чудовищное и непоправимое из всего, что было создано человеческой волей со времён Христовой проповеди." (Леон Блуа) Если кому придёт в голову почитать едкого пламенного Блуа, то кое-что есть в сети: https://www.rulit.me/books/krov-bednyaka-tolkovanie-obshchih-mest-dusha-napoleona-read-589267-1.html

Мой тесть, Семен Алексеевич Михеев (1932-2013). Когда натыкаюсь на это фото, всегда думаю: как похож на Бродского.

Напомнили: Сегодня день памяти преподобного Гавриила Самтаврийского (Ургебадзе), Христа ради юродивого (1929-1995).

Без текста

В книге Леонида Цыпкина «Лето в Бадене» есть известный эпизод, когда Достоевский встает в музее на стул, чтобы посмотреть на картину Рафаэля «Сикстинская Мадонна». Для него это внутренний бунт, он хочет переступить черту, доказать всем и в первую очередь себе, что он не лакей. Он долго думает об этом, потом приходит в музей, ищет бархатный стул и решительно на него встает: «он возвышался теперь над всеми посетителями — все они были пигмеями». Тут приходит охранник и просит его слезть, Достоевский спрыгивает со стула, и ему тут же становится стыдно, что вот он так быстро с него соскочил, будто он действительно лакей. Он возвращается и повторно залезает на этот стул с ногами, его жена Анна Григорьевна сгорает от стыда. Этот эпизод мне врезался в память, потому что под определенным углом он очень жизненный. Я могу вспомнить такие истории — когда ты решаешь себя зачем-то превозмочь по каким-то своим причинам, делаешь это, а получается какая-то фигня: как будто ты забрался в грязных ботинках на бархатный стул и все смотрят на тебя как на дурака, и ты понимаешь, что зря все это было, решаешь больше так не делать, а потом все равно залезаешь. Это очень понятная эмоция. Да что там, даже написание некоторых текстов может сойти за слабую версию такого вот захода на стул. Мне было интересно, покажут ли этот эпизод в фильме «Лето в Бадене» (режиссер Антон Желнов, сценарист Юрий Сапрыкин) и если покажут, то как. Показали, но мельком. Зато у этой сцены есть важнейшая рифма в истории Цыпкина (фильм, как и книга, состоит из двух переплетающихся сюжетных линий — Цыпкина и Достоевского). Так вот — небольшой спойлер — Цыпкин идет в музей Достоевского, где ему запретили выступать с лекцией, отцепляет красную бархатную штуку, которая загораживает проход в комнату и сворачивается на диване Достоевского, под репродукцией «Сикстинской Мадонны». Это кульминационная сцена, она пробирает насковзь еще и благодаря прекрасному саундтреку Игоря Яковенко. Кажется, что выход за черту тут совсем другой, чем у Достоевского: Цыпкин переживает перерождение, на него обрушивается неукротимая стихия замысла, одна жизнь закончилась, вторая начинается — вот только начинается она уже слишком поздно. Если нужен совет: идите в кино, читайте книгу.

*** Геральдические твари Отличаются статуарностью. Чтоб не выглядеть смешно, Показываются в профиль. Живут они на гербах, Питаются лазурью да златом, Киноварью да вохрой. Какают девизами. А вам, люди, выбирать, За который помирать.

старое; так и просится вставить его в цикл "Животные не спят". * * * Ворона ватная, о, не взлетай еще из мха серого, Не наполняй небеса хрустом игл! – Сиры кусты, профиль полей иззубренных нищ, Дыхание, как стеклянные спутанные нити, У губ цепенеет и рушится под ноги мне, Долина опрокинута стаканом вниз, И индевеют, жухнут прямоугольные грани, Погоди два дня, еще день, не живи, не влачись в пространстве, – Зима без того, Без того вжимаю пальцы в веками занавешенные яблоки, И саднит, леденит, и клочья ваты роятся и множатся, мерцая, Облака из ворон и ворон; Королева утренников, пара, ворона ватная, Помедли, хриплая, не свидетельствуй Расползания корок, кующих брони льда на руках тополей, Неотвратимых угасаний всех и всяческих токов, пульсов, – Может быть, сестра твоя мозг Тоже помедлит, не будет скакать в черепе, Не будет врываться в глаза изнутри больными, мерцающими сонмами, Не будет клевать палое, висящее на нити сердце, Пластилиновую землю, надежду на продолжение, Образ Бога, шевелимый ветром в некоторых местах, Реактивный молочный след музы, сиганувшей и захлопнувшей за собой Свинцовое небо, исчезнувшие голоса собравшей; Может, прорастет корнями в смысл, плоть, Как кисть сухая, пропитается суриком, серебром, – Не то вытянусь тут, среди студеной долины, На поклев, на испуг, на отраву тебе, о ворона ватная, Стоя задубенею с распяленной челюстью, Сосулькой слюны, висюлькой сестры твоей мозга из виска, С белесыми кулаками, полными смерзшихся стихов, В центре зимы, Танцующий плавно под напором и спадом льдинок, озвучиваемый Тресками, звонами трав, склерозных стеблей, Туч, пузырей, о ворона.

дочь с внуком сейчас в Красноярске по делам; внук в декорациях "Дюны":

Без текста