La Pensée Française

Тристан Гарсия. Интенсивная жизнь. С эпохального выступления «Метод драматизации», пожалуй, наиболее интенсивного события в западной континентальной философии, прошло более полувека. Великий мыслитель, прочитавший этот доклад, не только сумел заразить целое поколение мыслителей желанием «всё истолковывать в качестве интенсивностей», но и учредил определённый идеал мышления. Мышления, наполненного жизнью и наэлектризованного практически так же, как наш организм в момент прилива адреналина. Вопреки своему восхищению образом или типажом шизофреника, Жиль Делёз оставил нам в наследство не только тягу к поиску schiz’ов или линий разломов нашего бытия, но виталистское предписание соединить Мышление и Жизнь. Эта философия различия вдохновила целое поколение молодых людей, в которых горело желание революционизировать себя и превратить мысль не столько в инструмент описания, предназначенный для калькирования предшествующей раз и навсегда затвердевшей действительности, сколько в искусство творческой «фабрикации» проблем и понятий. Тем не менее век Делёза подошел к концу. Родилось целое поколение мыслителей, которые не сумели повидать Делёза воочию, но столкнулись с множеством эпигонов, которые бесконечно говорят о «потоках», «машинах желания», «сборках» или их соответствующих лексических преемниках — говорят на языке для своих, который давно потерял связь с условиями собственного производства и своим актом высказывания. Кроме того, разве упомянутая терминология не стала обычным брендом или своеобразным «жаргоном интенсивности» уже у позднего Гваттари? Прошлое десятилетие отмечено появлением ряда ключевых философских текстов, очевидно дистанцирующихся как от установки «всё истолковывать в качестве интенсивностей», так и от стиля философствования, напоминающего странную литературу, где рассуждение всякий раз начинается нигде и ведёт примерно никуда (без сомнения нашедшие в Делёзе своё тотемное животное лишь спросят, какие в этом минусы); где видимость интеллектуального флоу, ложно называемого Жизнью, берёт верх над мышлением. В череде текстов, совершающих отход от подобного витализма, размещаются и работы Тристана Гарсии. Интенсивная жизнь, вышедшая спустя 5 лет после программного трактата Гарсии, нередко оценивается — что в особенности касается реакций прессы — как исследование, носящее в большей степени культурологический характер: современный примат интенсивности призывается на помощь, чтобы объяснить избрание Трампа или Brexit (англоязычная пресса) или воспринимается как набросок портрета современного индивида вкупе с доступной генеалогией понятия «интенсивности» (франкоязычная пресса и даже философская рецепция), восходящего к Бозе и его электрическим салонным шоу. Однако рецепция значительно реже привлекает внимание к тому, что гарсиевская концепция «вещи», представленная в «Форме и объекте», переходит и получает непосредственное развитие в «Интенсивной жизни». На протяжении всей «формальной» части Трактат настаивает на довольно простой мысли: вещь не может быть собой или совпасть с собой. В противном случае она банально не существует, а любая фигура, которая тяготеет к такому совпадению - фактически или в теории - просто не существует или способствует собственному уничтожению (Гарсия называет подобные не-вещи «компактными»). Однако, что происходит, когда вещь не сворачивается в клубок на манер абсолюта, субстанции или самосознания, но  подчиняется предписанию заострить свою форму, преобразовать её, в конечном счёте — сделать её более интенсивной? Таким образом, что, если мы подчинимся современному формально-этическому предписанию: «Ещё интенсивнее будь тем, чем ты являешься»? На первый взгляд, этот императив, восходящий к философии Различия, совершенным образом отражает жизнь и полностью расходится с компактной логикой классической философии: отныне самость не сжимается в клубок, отрезая себя от мира, но до предела выдавливается наружу. И всё же не оказывается ли примат интенсивности одним из отражений компактного, а его конечным результатом — уничтожение и Жизни, и Мышления? Приятного чтения (не забываем об интервью).

< Сказать, что «Петя — это Петя», неосмысленно (да, ведь игнорирует смысл бытия), поскольку это значило бы, что Петя есть в Пете, но в то же время Петя вмещает Петю. Тем временем такое просто невозможно в онтологии Гарсии. Петя должен иметь в себе иное [чем Петя], и выходить из него должно иное [чем Петя]. Он не может быть на себе закольцован (в этом отношении Абсолют, субстанция или самосознание в здешней логике - не-вещи, потому что они закольцованы сами на себе). Итак: когда мы говорим пляж - галечный, то «быть» надо читать справа налево в значении: «галечность включает пляж». С прилагательными прямой перенос онтологии на грамматику создаёт странный эффект, который игнорирует наше изначальное понимание пляжа (он включал гальку). Кроме того, Гарсия никак не оговаривается о том, что глагол «быть» может не означать никакого прямого отождествления. В разговорной речи отождествление (пляж галечный) вполне может семантически означать, что он состоит из гальки, но Гарсия даёт лишь правило: «читать справа налево и полагать, что именная часть сказуемого вмещает субъект». Ну, выходит, если достаточно поменять форму высказывания, можно ловко поменять материю вещи на её форму. Можно было бы подловить Гарсию, сказав: «Окей, у тебя розовое вмещает пион, а где само розовое»? [пример «пион — розовый» встречается в книге]. У Гарсии всегда есть ответ: «в мире». Другими словами, в пределе формой любой вещи является «мир», но проблема будет со стороны материи: «окей, а что насчет материи?». Ну, видимо, в данном случае пион или все розовые вещи в принципе, но если понятно, почему пляж - это бывалые (être été) камни и участок моря, то куда менее понятно, с хрена ли розовый цвет - это бывалые розовые вещи. Другими словами, вместе с разъяснением правила чтения, возможно, стоило дать правила построения таких высказываний, чтобы у нас не перепутывались вмещение и бытие? Гипотетически в измерении формального такая перепутанность вполне мыслима, но Гарсия начинает книгу с того, что живёт в слишком сложном и запутанном мире, а его лингвистическое толкование «быть» не разрешает проблему, а делает всё куда запутаннее. Её либо надо убрать, либо предъявить более строгие правила построения таких высказываний. Первое место в книге, которое вызвало откровенный ахуй, поскольку теория - карикатурный постмодернизм (стереотипное представление о французах в старых учебниках по философии), хотя Гарсия от таких вайбов максимально далёк. Высказывание о пионе не в вакууме существует. Человек смотрит на пион и даёт описание. У Гарсии лингвистическое — это не штука, превалирующая над мышлением в целом. Другими словами, он признаёт наличие объективных вложений и смыслов бытия, из-за чего кажется вполне здравомыслящим мыслителем. Почему не розовый вложен в пион? Формой пиона, на который я смотрю, скорее является цветочный рынок (или, например, клумба), чем мифическая розовость. Очевидно, что ахиллесовой пятой этого переноса оказываются прилагательные, и ради этой херни Гарсия начинает ломать ту логику, которую ранее выстраивал для читателя. Нет ничего зазорного в «розовости» в качестве вещи, это вяжется с гарсиевской формальной частью, но розовость точно не включает гребаный пион. Окончательным выстрелом в ногу оказывается ещё и тот факт, что у Гарсии нет Логики смысла (логики «бытия в» и «вмещения»), а есть только логика значения, и вторая не сверхкодирует смысл бытия.

< Даже если метафизически мы можем попытаться от нее отделаться, онтологически эти попытки от нее отделаться самой вещи нипочём, «ибо для вещей характерна эта паническая структура: изъять вещь означает принять её в расчет». В чём проблема объективного накопления? Тут перемешивается сразу много мотивов. С одной стороны, это борьба с типичным редукционизмом: материалисты, физикалисты, эмпиристы, идеалисты и прочие «исты» различным образом смешивают вещь с каким-то из её концов (либо её наполнением, либо её формой), в результате чего сама вещь идёт лесом, а акцент делается либо на форме, либо на материи. Тут вспоминается Эми Фэра Фаулер из «Теории большого взрыва», которая думает о своем желании возлежать с мужчиной не как про самостоятельную сущность, а в большей степени как о динамическом состоянии её лимбической системы: смешивается вещь и то, что вещь вмещает. Гарсия хочет этому желанию мужика отдать больше должного, чем это делает Эми Фэра Фаулер, и признать за этим состоянием определенную вещную тождественность. Кроме того, тут есть не-философский мотив, о чём мы писали в подводке к Введению: с рождения и до смерти мы всегда находимся в «объективном». Другими словами, на уровне дефолтных настроек наша онтология носит рифлённый характер, всегда оказываясь в этом плане метафизикой: онтология же у Гарсии может быть только формальной и должна изымать из мира всю интенсивность. В метафизической перспективе что-то существует в большей степени, что-то в меньшей, что-то считается вещью, что-то нет (та самая интенсивность). Часто эти решения предустановлены в нас здравым смыслом и просто есть. Первая часть книги эти решения аннулирует и пытается прояснить предельную формально-онтологическую специфику абсолютно любого объекта (однако в формальном срезе он называется именно «вещью», а не объектом). Что верно для абсолютно любого объекта? Что в равной степени объединяет все объекты? Описанная концепция вещи формальна, но она работает и на объективном уровне. Когда рельеф будет восстановлен в объективной части, то, возможно, мы не услышим ничего нового (что-то так и будет существовать более или менее интенсивно, будет более или менее существующим и т.д.) Тем не менее, мир будет вещным (но сам мир вещью не будет), и для каждой вещи найдётся своя степень автономии или «шанс». Окей, а зачем им вообще «шанс»? В формальной части ответ найти сложно, но его можно найти в «Интенсивной жизни» (может это есть во второй части книги под названием «Объективно», но мы приближаемся лишь к концу первой части). Там Гарсия вбрасывает довольно антивиталистскую мысль: сущность мышления не в том, чтобы имитировать жизнь (привет, Делёз), а в том, чтобы видеть тождественное и равное. И вмещая что-то в себя, мышление делает вещным. Отнять у чего-то вещность - значит пойти наперекор чему-то, что как бы составляет глубинную онтологическую суть мышления. В мышление на уровне его природы заложено вещное великодушие (тут Гарсия сам вводит этот термин), тенденция к тому, чтобы дать шанс быть вещью всему, что проходит через него. Это не означает, что на объективном уровне мы должны относиться ко всему одинаково, будь то соринка, муравьишка, камешек гальки или человек. Значит лишь, что на формальном уровне всё одинаково вещно, тогда как вопрос о большей или меньшей ценности этих вещей встаёт уже на объективном уровне, и там уже никакой равнозначности не будет, поскольку объективный мир — царство интереса (тоже важное понятие для Гарсии). А вот теперь странное и приводящее в недоумение: ближе к концу формальной части Гарсия решает научить читателя правильно прочитывать глагол «быть» в тех ситуациях, где последний служит связкой в составном именном сказуемом: «Металл ржавый, пляж галечный» и т.д. Основная суть: создать корреляцию между вышеупомянутой концепцией бытия (в качестве «быть в» или «вмещать») и лингвистическим употреблением глагола. Стоит начать с того, что высказывания, устанавливающие полное тождество, онтологически и метафизически оказываются неосмысленными >

Как Тристан от накопления вещей страдал, но придумал способ их умножать. Казалось, что в мире нет вещей, которые могли бы взбесить больше, чем «После конечности» Мейясу, но Квентина догнал Тристан своей попыткой оригинально переистолковать семантику глагола «быть» (делает он это ближе к концу формальной части). Зайдем слегка издалека: с тристановской концепции вещи. Поначалу будет в основном восхищение, а затем - недоумение, но петля очень долгая, так что первые н-абзацев - это создание контекста. Эту концепцию Тристан спойлерит ещё в начале «Формы и объекта», и она опирается на простую идею о том, что любая вещь обладает «двумя концами» и образует зазор или различие между ними: зазор между тем, что в вещи, и тем, что выходит из неё в качестве её формы. Исходя из этих двух «концов» определяются два смысла быть: «быть в» и «вмещать» (такие вот смыслы бытия). Представьте, что вы созерцаете галечный пляж в курортном посёлке. Множество камней пребывают в пляже, тогда как сам пляж - это «то, чем являются эти камни и определенный участок моря», их форма. Итак, пляж вмещает камни и определенный участок моря (один смысл или направление его бытия), но с другой стороны он вмещается курортным посёлком (еще один смысл или направление его бытия). Пляж - это различие или зазор между двумя своими смыслами или концами. Схожее верно и для гальки, и для самого посёлка (сам Гарсия в начале книги показывает эту историю на примере сланца). Итак, «быть» — это не какое-то особое измерение, которое вскрывается в сущем, когда оно о себе вопросом задаётся, а два направления, в которых вещь как различие или зазор расходится. Схожее мыслительное упражнение можно проделать с отдельными камешками или посёлком. Следует обратить внимание на то, как два упомянутых смысла бытия обозначаются в оригинале: être dans (быть в) и comprendre (вмещать, сосхватывать, понимать). Пляж вмещает, сосхватывает или понимает камни и определенный участок моря. На 139 странице Тристан определяет этот вмещающий аспект как: «être, c’est être été» [быть - это некогда претерпевать бытие или быть бывалым]. Если вы не «пребываете в», вы вмещаете, а вмещать - значит «некогда претерпевать бытность чем-то» (être été), которая отныне стала пониманием. Пляж - это «бывалые» (être été) камни и участок моря, но, включив их, он оказался исключенным из них. Это крайне сильно подкупает, потому что, выходит, что о смысле бытия может забывать не только da-sein, но и вещи, меняя бытие на вмещение. Здесь же можно подумать о вещном бессознательном, которое описывается куда предметнее, чем «машинное», о котором говорят ДиГ, но вбрасывают это лишь как приманку, а не предлагают какую бы то ни было нормальную методологию. Идея о том, что вещь может быть столь же разделена как человеческий субъект не нова в континентальной философии, но здесь очень подкупает довольно новый и внятный способ пытаться говорить об этом разделении. Кроме того, разделяется не условная самость и отчужденный от неё аспект вещи, а материя и форма, ни одной из которой вещь не является (самость вещи - это процесс, который как бы удерживает напряжение между двумя её концами). Да, вещь, даже если это камень, об который вы можете удариться ногой, материальной не является. Итак, вещь - это отношение, (154 страница), связывающее два конца. Но у нас что с обоих концов, что посередине - вещь, а не какие-нибудь интенсивности или потоки, которые не схватываются в виде quelque chose (какой-то вещи). Короче, вещь - это середина или среда (но не та, в которой у Делёза растут трава и философия). Представляется, что этот аппарат идеально подходит для задачи, которую Гарсия в начале книги формулирует: как-то совладать с «эпидемией вещей» или их накоплением. Правда, как в начале, так и в середине книги Гарсия немного странно говорит об этом накоплении (в середине различается формальное накопление и объективное накопление, и первое ему не кажется проблемой). В формальный перечень вещь, видимо, попадает строго в тот момент, когда становится в том или ином виде предметом нашего внимания >

Без текста