Account

Posts of Kert[í]

newest first

#2509Text
Views215−33%vs avg
Forwards13
Reactions21
Comments—
Views growthHide views growth

Views growth

Hours after publication

Show as table
Hours after publicationViews
0 h0
18 h197
32 h215
  1. After 24 hours197
  2. Total to date215
#2508Text
Views150−53%vs avg
Forwards13
Reactions23
Comments—
Views growthHide views growth

Views growth

Hours after publication

Show as table
Hours after publicationViews
0 h0
18 h143
32 h150
  1. After 24 hours143
  2. Total to date150
#2507Textedited

По мере возможности просматриваю книгу историка Александра Бевилаквы The Republic of Arabic Letters: Islam and the European Enlightenment о том, как христианские учёные Европы изучали и обсуждали Ислам. В XVII–XVIII вв. в этих кругах произошла переоценка доселе негативного отношения: В XVII–XVIII веках католические и протестантские учёные коренным образом изменили то, как Европа воспринимала Ислам. […] Эта перемена шла двумя самостоятельными путями. С одной стороны, об Исламе и его возникновении становилось всё легче писать беспристрастно: изображать Мухаммада [ﷺ] не самозванцем, каким его по давней традиции рисовали, а искусным политиком, и признавать, что в его религии есть нравственные и духовные прозрения. С другой стороны, разговор об Исламе стал опираться на факты из недавно переведённых источников. Они придали подробность и глубину картине, которая прежде нередко держалась на наборе штампов, кочевавших из книги в книгу. Эти два процесса, выработка неполемического взгляда и рост эмпирических знаний, шли одновременно и часто переплетались. […] Согласно часто выдвигаемой гипотезе, этот более трезвый взгляд на Ислам отражал нормализацию отношений между османами и христианскими державами после неудачной осады Вены в 1683 году. Это военное поражение остановило продвижение Османской империи в Европу. И действительно, большую часть следующего столетия османы не представляли непосредственной угрозы европейским государствам, и в этом отношении изучение Ислама в Европе утратило былую остроту. Однако это изящное объяснение упускает из виду, что переоценка Ислама шла полным ходом ещё до 1683 года: она уже глубоко укоренилась в интеллектуальной жизни Европы. Вместе с тем Ислам, в отличие от иудаизма, был верой могущественных и обширных империй. Даже самые суровые его критики признавали его значение. Хамфри Придо (1648–1724), декан Норвичского собора, отмечал, что Мухаммад [ﷺ] выступил на сцену, чтобы «совершить одну из величайших революций, какие когда-либо случались в мире, — революцию, тотчас породившую империю, которая за восемьдесят лет распространила свою власть на большее число царств и стран, чем Рим смог за восемьсот». Интерпретации, всерьёз учитывавшие ранние политические успехи Ислама, помогали осмыслить и геополитику того времени. […] Новейшие исследования как никогда ясно показали, что переоценка Ислама была частью более широкого сдвига в понимании и сравнительном изучении религий. В нём участвовали и католические, и протестантские учёные. В общеевропейском масштабе пересмотр взглядов на Ислам стал возможен не только благодаря новым общим критериям истины. Он стал возможен и потому, что после Реформации распалось религиозное единство западного христианского мира. Конфессиональный раскол Европы породил затяжной спор между католиками и протестантами, и Ислам стал одним из полей этой битвы. Исследования истории христианства, подстёгнутые межконфессиональным соперничеством, не могли обойти стороной Ислам, генетически связанный с иудаизмом и христианством. Со временем некоторые наблюдатели начали замечать сходство между Исламом и христианством. Основания самого христианства пришли в движение, и в нём (в конце концов) утвердился институционализированный плюрализм. Всё это заставило переосмыслить то, что значит быть христианином и что значит быть мусульманином. Эти перемены произошли не потому, что люди отходили от религии. Их вызвала живая борьба внутри религиозных общин, пытавшихся осмыслить новый конфессиональный порядок, который сложился в Европе к концу XVII века. Bevilacqua, Alexander. The Republic of Arabic Letters: Islam and the European Enlightenment. Harvard University Press, 2018.

Open in Telegram
Views242−24%vs avg
Forwards9
Reactions6
Comments—
Views growthHide views growth

Views growth

Hours after publication

Show as table
Hours after publicationViews
0 h0
39 h229
67 h242
  1. Total to date242
#2504Text
Views363+14%vs avg
Forwards12
Reactions21
Comments—
#2503Link preview

Наткнулся с утра на это видео. Доктор Шади эль-Масри задаёт вопрос: чтобы состоять в любой крупной американской партии, приходится поддерживать что-то запретное в Исламе. Тогда не получается ли так, что, выдвигая мусульманина в политику, община приносит его загробную жизнь в жертву ради собственных мирских интересов? Ведь идти в политику его никто не принуждал, и партийную линию он поддерживает добровольно. Шейх Хамза Карамали отвечает в два этапа. Сначала он объясняет, почему участие в политике всё же необходимо. Он ссылается на сирийцев: пережив гнёт антирелигиозной власти, они особенно ценят присутствие верующих людей в органах власти. Такие люди могли бы, например, защитить женщину в хиджабе или поддержать проведение религиозных уроков в мечетях. Под политическим участием он понимает не только Сенат и Конгресс, но и школьный совет, и местные организации, и бойскаутов, то есть любое место, где принимаются решения. Затем он называет главную опасность. Идущие в политику люди должны обладать богобоязненностью и знанием религии, а сегодня у многих их нет. Поэтому у такого человека должны быть три вещи: базовое знание религии, религиозная практика и постоянная связь с учёным, к которому можно обратиться за советом. Если таких кандидатов мало, общине стоит поддержать тех, кто есть, а затем «взять их за руку»: выстраивать с ними отношения, призывать к добру и понемногу сдвигать ситуацию к лучшему. Отдельно он отмечает, что немусульмане, несмотря на исламофобию, избирают мусульманина на должность, и называет это большим благом, за которое стоит быть благодарными. Его итог: настоящие лидеры — это всегда люди знания, влияющие на сердца. Это важнее, чем выдвигаться на выборы или голосовать, потому что на этом держится успех всего остального. В конце он обращается к слушателям: учитесь, поклоняйтесь Аллаху, храните благочестие, улучшайте всё вокруг себя и держитесь учёных. От себя добавлю, что тут опять же содержится указание на то, что мусульманин — это активный вовлечённый гражданин, который пытается доступными ему средствами сделать мир хоть чуточку лучше для окружающих.

Open in Telegram
Views360+13%vs avg
Forwards8
Reactions9
Comments—
#2500Text
Views356+11%vs avg
Forwards8
Reactions27
Comments—
#2499Textedited

В последние дни ожидаемо обсуждается избрание Абдула Эль-Сайеда в Сенат США. В этой связи есть пара мыслей. Во-первых, должно быть самоочевидно, что речь о политике, а в политике нельзя очаровываться человеком. Тем более американским политиком, который, ясное дело, может быть избран только в рамках американских же ценностей. Во-вторых, и тут я опираюсь на собственный опыт: Америка — страна карикатур и стереотипов. В полной мере это не почувствовать, пока там не побываешь. В рамках американской культуры в расчеловечивание мусульман были влиты огромные деньги. Поэтому сам факт, что человек с арабским именем победил на громких выборах соперника по имени Майк Роджерс (куда уж белее), — это приличный такой разлом в американском коллективном сознании. Можно возразить, что подобные примеры уже были, взять хотя бы Ильхан Омар. Но, на мой взгляд, важны здесь не личности, а сам медленный процесс нормализации присутствия мусульман в американской общественной жизни: именно он открывает мусульманам дорогу к тому, чтобы в дальнейшем смелее заявлять о своих позициях.

Open in Telegram
Views330+3%vs avg
Forwards8
Reactions16
Comments—
#2497Link preview

Наткнулся на статью Али Мухаммада Ризви 2002 года с громоздким названием «От “смерти Бога” к “смерти человека”: к новой генеалогии западной цивилизации». Статья непростая, так что попробую пересказать основную мысль своими словами. Gott ist tot («Бог мёртв») — известная фраза Ницше. Это не столько метафизическое утверждение, сколько констатация: Бог перестал быть основой, на которой держатся представления западного человека об истине и морали. «Смерть человека» — это уже Мишель наш Фуко. В конце «Слов и вещей» он пишет, что человек — изобретение недавнее и, возможно, близкое к своему концу. Речь не о людях как таковых, а о «человеке» как идее: о существе, которое само является источником истины и смысла. Ризви связывает эти две «смерти» через Канта. До Канта мир мыслился как уже упорядоченный — Богом, природой, космосом. Задача человека была в том, чтобы этот порядок распознать и описать. Смысл в мир вкладывал не он. Кант это меняет. Просвещение для него — «выход человека из состояния своего несовершеннолетия», то есть отказ принимать чей-либо авторитет, если его нельзя проверить разумом. Ничто «данное» — ни традиция, ни природа, ни откровение — больше не вправе предписывать человеку, как думать и как жить. Разум сам устанавливает себе законы. То есть, Бог из познания и этики фактически выведен. Поэтому, согласно Ризви, Бога «убил» не Ницше, а Кант. Ницше лишь объявил о том, что уже случилось. Но место это пустым не осталось. Его занял сам человек. Существу конечному, смертному и ограниченному приписали то, что раньше принадлежало Богу: суверенность, безграничную свободу, право решать, что истинно и что благо. Отсюда и главный вывод. Если «человек» в этом смысле — отражение Бога, то после смерти Бога он долго не протянет. Поэтому, по словам Фуко, Ницше возвещает не столько смерть Бога, сколько конец его убийцы. Здесь интересно сравнить, как о месте человека в мироздании пишет ар-Рагиб, которого мы переводим. У него человек стоит очень высоко: он создан для наместничества Аллаха на земле, и наместником его делает именно разум. Но наместничество, по словам ар-Рагиба, — это «следование примеру Творца… в меру человеческих сил». Наместник занимает своё место не по собственному праву, и годен для наместничествалишь тот, кто очистил душу. Да и разум у ар-Рагиба не законодатель, а скорее врачеватель: он указывает больному на верное, а принять или нет — решать уже больному. Сам Ризви делает жёсткий вывод: стремление к абсолютной свободе — это, по сути, стремление стать Богом. Отсюда вопрос к нам самим: не живём ли и мы по той же модерной схеме — на словах наместники, на деле суверены?

Open in Telegram
Views851+166%vs avg
Forwards24
Reactions13
Comments—
#2496Link preview

Forwarded from зелёный человек

«Желание и его удовлетворение не могут обеспечить адекватную основу для какой-либо морали, достойной этого имени» Желание и его удовлетворение не могут обеспечить адекватную основу для какой-либо морали, достойной этого имени; однако ни антропоцентризм, ни радикальный энвайронментализм не предоставляют каких-либо адекватных оснований для преодоления тирании желания и морали, основанной на желании. Две основные этические теории антропоцентризма — утилитаризм (utilitarianism) и кантианство (Kantianism). Утилитаризм не может предоставить никакого лекарства от тирании желания, потому что он фактически универсализирует эту тиранию, основывая всю мораль на принципе максимизации удовольствия, что является другим названием для максимизации удовлетворения желания. В экономическом плане принцип полезности (utility principle) дает моральные основания для приверженности росту, высокому уровню жизни и высоким уровням потребления¹. Кроме того, утилитаризм не может предложить никаких объективных оснований для ограничения, упорядочивания или различения (discriminate among) наших многочисленных желаний, поскольку он основан на принципе максимизации полезности. Подобным образом кантианство, которое на первый взгляд может показаться более защищенным от логики желания, также не имеет реальной альтернативы морали, основанной на желании. Хотя верно, что кантианство не апеллирует напрямую к максимизации желания как основе морали, оно тем не менее не налагает существенных ограничений на желание. Что ещё более важно, он не предоставляет никаких значимых позитивных оснований для морали, кроме последовательного удовлетворения желаний. Фактически, единственный критерий, который Кант выдвигает для ограничения желаний, является критерий последовательности. Но последовательность не бросает вызов господству желания над нашей индивидуальной и социальной жизнью каким-либо фундаментальным образом; она лишь призывает нас преследовать их последовательно, чтобы можно было избежать внутреннего и внешнего конфликта между различными желаниями. Учитывая, что радикальный энвайронментализм также не предлагает альтернативы морали, основанной на желании, он не может фундаментально бросить вызов социально-экономической системе, основанной на тирании желания. Большая часть мейнстримного экологического движения изначально не оспаривает идеалы роста и повышения уровня жизни; его участники лишь просят людей стремиться к ним устойчивым образом. Но преследование желания таким образом, даже если бы это было практично, не равнозначно вызову тирании желания. Такие течения мысли не имеют принципиальных проблем с моралью, основанной на желании; фактически, в конечном итоге ими движет страх дефицита, что наш идеал максимального удовлетворения желаний при одновременном росте населения может оказаться несовместимым с ограниченностью ресурсов Земли. Однако более оптимистичные представители антропоцентрического течения в экологизме считают это временной проблемой, которая в конечном итоге будет преодолена человеческим гением, а также инновационными и преобразующими силами технологий. (Ali M. Rizvi. Islamic Environmental Ethics and the Challenge of Anthropocentrism) ¹ Потребление бывает двух типов: потребление товаров индивидуальным потребителем и потребление ресурсов Земли в целом (Mark Sagoff, “Consumption”, 474). ⠀

Open in Telegram
Views296−7%vs avg
Forwards3
Reactions5
Comments—
#2493Link preview
Views359+12%vs avg
Forwards3
Reactions7
Comments—