Posts of sacred violence

– Мам, а можно мы проведем независимые исследования коллективной памяти? (в базе SAGE Journals) – У нас есть независимые исследования дома! Независимые исследования дома:

ОПЫТ ЖИРАРДИАНСКОЙ СОЦИОЛОГИИ ЛАЙВОВ И Т.Д. / 2 (3) многие общаются, объявляют песни и говорят «спасибо» – видно, что они добрые парни и конфликтов обычно не возникает. Но иногда возникают: скажем, группа Anaal Nathrakh в золотые годы сама звала всех заниматься стейдждайвингом, но если кто-то задерживался, то вокалист Дэйв Хант (PhD с диссертацией по моральной философии, Ницше и т.д.) потом по 5 минут восстанавливал дистанцию и объяснял, что смысл стейдждайвинга – в том, что «вы прыгаете со сцены, а не становитесь новым участником группы», в общем пытался урегулировать конфликт в ситуации внутренней медиации (4) наконец, есть всякие начинающие группы, которые сами ставят себя в положение подражателей – не от хорошей жизни, – и в зале на 15 экстра-вялых алкоголиков громко орут, что «вы настоящие МЯСНИКИ, как вы рубитесь уму непостижимо» и т.д. (это было на каком-то брутал-дэте). Как следствие – их еще больше никто не воспринимает всерьез, все смеются им в лицо, а должность «образца», которому пытается угодить субъект, перехватывает на себя аудитория (5) и совсем наконец – есть святая богиня Милен Фармер, Гельдерлин наших дней. В «Завершить Клаузевица» Жирар писал, что это была такая стратегия Гельдерлина – что у него от миметизма ехала крыша и он поэтому заперся в башне (хотя и на первом этаже), чтобы миметизм сдерживать, и даже гостей принимал вежливо, но церемонно. И вот такова же стратегия Милен – она делает редкие великолепные шоу, но почти не дает интервью, не ведет публичную жизнь, не терпит вторжений в личную жизнь и прочее. И при этом говорит о фанатах с любовью, а любовь – это третий вид медиации, «внутренняя медиация», у РЖ тут ссылка на Августина. а еще все это же самое касается любого перформинга, в том числе личных тг-каналов. Наверное, можно было бы еще развить, но пока так.

ОПЫТ ЖИРАРДИАНСКОЙ СОЦИОЛОГИИ ЛАЙВОВ И Т.Д. / 1 что меня всегда немного удивляло в Жираре и особенно в его последователях – так это их склонность исследовать произведения (будь то тексты или, у молодежи, кино), где авторы чего-то там пишут или показывают и это типа «являет истину», но при этом полное презрение к наблюдаемой реальности, которая зачастую неплохо описывается в терминах того же РЖ. Сколько я не читал подобной литературы – всё есть, даже «жирардианская психиатрия», а вот «жирардианской социологии» нет, ну или может я не туда смотрел но это так, в сторону, а вообще я хотел сказать, что когда вот сижу-работаю – или, наоборот, уже не могу работать и как идиот палю в комп, – то часто включаю фоном live’ы всяких любимых и не особо любимых групп (а вообще и на концерты хожу иногда) и обращаю внимание на то, как по-разному они ведут себя во время выступления и как хорошо все ложится на всякие миметические концепции, в частности, из «Лжи романтизма». И вот есть такая банальная мысль, что в своих отношениях с публикой они (1) пытаются реализовывать разные подражательные стратегии, но, параллельно этому, (2) объективно, безотносительно этих попыток, занимают разное положение на миметическом спектре вот, например, какие примеры приходят в голову – попробуем выстроить их от внешней медиации (и максимальной дистанции от субъекта, то есть подражателя) до внутренней (когда дистанция минимальна и дает сбои): (1) на крайнем «внешнем полюсе» люди держат такую мистическую дистанцию, что даже отказываются выступать живьем, чтобы ее не рушить. Это, скажем, Deathspell Omega – полная таинственность (хотя все всё знают), «культ» и так далее. Учитывая, сколько у них фанатов и подражателей, стратегия вполне работает – на канале Odium Nostrum есть известная присказка, «sounds like DSO», а потом все начинают до ломоты в пальцах спорить, что на самом деле вообще нифига не похоже, но мы-то знаем, что подражатель всегда отрицает подражание (2) есть группы, которые выступают, но либо в костюмах, либо ведут себя отстраненно и никак не коммуницируют с публикой – пытаются играть роль медиаторов-образцов и вызывать подражательное восхищение «издалека». Типологически это тоже внешняя медиация, поскольку между образцом и субъектом устанавливается большая дистанция. Простейший пример – «Рамштайн», у которых типа шоу, они никогда не общаются с залом, а в последние лет 10 еще и ведут себя так (Тиль себя так ведет), как будто искренне всех презирают. Эта стратегия тоже вполне работает, поскольку за 30 лет они выдрессировали своих подражателей до того, что какие-то песни Тиль вообще даже не поет – типа Sonne, – их с удовольствием орут за него хомячки с другой стороны, в той же категории есть всякие напыщенные блэкари, которые тоже «в образе» и почти не общаются, но при этом чувствуется, что никто не воспринимает этого всерьез, народ подхихикивает, какая-нибудь пьяная рожа залезает на сцену без приглашения, отбирает у вокалиста микрофон и лезет в потные объятия. В общем, их попытка создать «внешнюю» медиацию рушится – она переходит во «внутреннюю» и начинается война, der Vater aller Dinge и т.д. Вот, вспоминается, так бывает на концертах Watain – у них там ритуал, они тоже капец в образе, но Эрику иногда приходится от таких рож отбиваться, впрочем сам виноват

7 октября, катастрофическое нападение ХАМАС на Израиль, было, как понятно сейчас, еще и одним из самых масштабных за последние десятилетия случаев насилия на религиозной почве, в израильской истории — уникальным. Действия ХАМАС продиктованы прежде всего религиозной повесткой, что обусловило и жестокость нападения, и то, что выглядит задним числом стратегической непродуманностью. Создав сложнейший и, увы, эффективный план нападения, ХАМАС как будто не задумывался о неизбежных последствиях в дальней перспективе — хотя ответный удар Израиля был гарантирован. В действительности, конечно, задумывался. Планы ХАМАС предполагали ответный удар, коллективное «мученичество» бойцов и гражданских, которые в рамках мученического нарратива могут легко посмертно меняться ролями в зависимости от ситуации. Каждая следующая жертва в секторе Газа, конечно, не может быть названа прямой виной ХАМАС, но она — часть расчетов хамасовского руководства. Высокая вероятность собственной смерти по крайней мере часть его лидеров тоже, очевидно, не останавливала, что совершенно естественно для религиозно мотивированной группы. Израиль в эту ловушку попал, и это было практически неизбежно: оставить нападение без ответа было бы для израильского общества невозможно по целому ряду причин. Задачей ХАМАС в этой ситуации было затянуть войну, выиграть которую невозможно, — потому что время работало на ХАМАС. Мученический нарратив — штука неотразимая (о чем куда больше меня может сказать Алексей Зыгмонт — @sacredviolence), а каждый день войны давал новых мучеников, новую картинку для медиа и новых сочувствующих как среди мусульманских союзников, так и за пределами исламского мира. Задача Израиля состояла в том, чтобы провести ответный удар максимально быстро и эффективно, добившись военных целей, но не дав вырасти мученическому нарративу и связанной с ним пропаганде. Сегодня очевидно, что ХАМАС со своими целями на уровне религиозной и медийной пропаганды справился, Израиль — нет. Почему — пусть объясняют военные эксперты и политологи, это не моя сфера компетенции. В Израиле вся эта кошмарная история, судя по всему, вызвала рост религиозных чувств: Израиль — одно из, пожалуй, немногих современных обществ, где взрыв национализма (обычное дело в условиях войны за выживание) у многих трансформируется в повышенную религиозность. Опять-таки, неизбежно для современного израильского общества, это привело к поляризации по линии светские/религиозные; конфликт это постоянный, драма 7 октября и дальнейшие действия правительства его не создали, а только усилили. Был бы рад увидеть хорошую статистику изменений религиозного поведения в последние годы; рискну предположить, что она тоже может показывать интересную тенденцию к поляризации, и некоторые виденные мной статистические данные это подтверждают: люди, ранее иррегулярно соблюдавшие правила иудаизма, похоже, стали часто относиться к ним серьезнее. Что до жителей Газы, не сочувствующих ХАМАС (а такие, безусловно, есть — не говоря о детях и прочих некомбатантах, — и это подтверждается и довоенной статистикой спада доверия к ХАМАС), они оказались зажаты между двумя силами, в равной степени безразличными к их страданиям: собственными властями из ХАМАС и израильской армией. Как это повлияет на религиозную ситуацию в секторе? Пока об этом судить рано, но практика показывает, что тут возможны варианты: кратковременный рост религиозности во время кризиса в современных условиях может смениться и спадом религиозности, и ростом атеизма после кризиса. Тенденция к спаду религиозности отмечалась в конце 2010-х для многих современных арабских стран, но процесс это медленный и подверженный значительным колебаниям, имеются и примеры откатов. Тут прогнозировать что-то очень сложно. Посмотрим, что покажет статистика после войны. Хотелось бы, чтобы этот момент наступил как можно скорее — и не только из любви к свежим статистическим данным.

ОБ «ИНТЕЛЛЕКТУАЛАХ МУССОЛИНИ» А. ДЖ. ГРЕГОРА / 3 (но читайте с начала) еще он настаивает, что в фашизме как бы есть доктринальная составляющая, а есть всякая наносная фигня – к ней же относится и его «роковой конец», и вот первая – очень круто, давайте оставим, а вторая – ну, можно было бы и получше. И эту же лукавую схему пересказа «доктринальной» составляющей (которая обычно игнорирует вопрос про реально совершенные зверства) он использует и в других, более ранних книгах. Вот, например, мы привыкли считать, что идеология апартеида в Южной Африке как-то связана с насилием и расизмом. Верно? Неверно! Как пишет Грегор в книжке 1968 года, апартеид – это нормальная местная идеология, которая постулирует ценность volk как «биокультурного организма». «Доктринально» апартеид не утверждает, что черных надо гнобить. Поэтому это все наносное – а точнее, это резонный отклик volk на кризисную ситуацию и вообще «самозащита» (я не утрирую). А откуда исходит опасность? Правильно, от африканских социалистов 4. я уже немного подвыдохся, но заканчиваем. В «Интеллектуалах» (книге, напомню, 2005 года) автор отстаивает ту позицию, что фашизм – это сугубо четкое историческое явление и нынешняя тенденция клеймить «фашизмом» все, что нам не нравится – это неправильно. Возражая тем, кто называет фашизм «болезнью Европы», Грегор пишет, что на самом деле это последовательное и убедительное учение, а «те, кого сегодня называют “неофашистами”, “криптофашистами” и “парафашистами”, чаще всего никакие не фашисты, а лица, страдающие клиническими заболеваниями». Ну, круто, объективно, теперь он еще и психиатр. Но не суть. Такой же точки зрения на фашизм как на «четкое историческое явление» придерживаются, например, Эмилио Джентиле (не фашист) и его учитель Ренцо де Феличе (вроде тоже не фашист). Проблема тут только в том, что в предыдущие десятилетия Грегор такой точки зрения не придерживался, а, напротив, писал, что фашизм (в целом плохой и ненастоящий) – он таки возродился по нашему с вами земному шару. Что же это за «фашизм»? Например, Че Гевара и Фидель Кастро. Мао Цзедун. Хо Ши Мин. Нассер. Нкрума. Каддафи. И так далее – короче, сплошь леваки, проклятые марксисты и прочая дрянь. И вот это все – т.н. «фашизм третьего мира», в том числе «черный» фашизм, который очень сильно угрожает современному миру. В общем, странно и не очень-то и последовательно. Про эту позицию Грегора есть целая статья, почитайте ах да, ну и разумеется автор из-за всего этого поддерживал войну во Вьетнаме и (бесплатно) был личным советником филиппинского диктатора Фернандо Маркоса 5. и самое последнее про «Интеллектуалов» – фашизм и евреи. Если коротко, то все хорошие «интеллектуалы Муссолини» – не антисемиты, для фашизма антисемитизм – это, опять-таки, наносное. Ну, конечно, евреев прессовали. Но не доктринально, а просто так надо было. Короче, «лев если и вводил в 1938 году антисемитское законодательство, а потом выдавал евреев нацистам, то вяло, без удовольствия – чисто чтобы поддержать стратегический союз с Гитлером, который, "к сожалению", и стал для льва роковым» короче, в книге еще много всего интересного и после нее (и даже в процессе) хочется идти читать Грегора дальше. А что я мало рассказал про «интеллектуалов», а больше про автора и его позиции – ну, что поделать, такое вот специфическое получилось знакомство. Разумеется, такое нужно знать и с таким знакомиться – так что, без иронии, спасибо коллегам

ОБ «ИНТЕЛЛЕКТУАЛАХ МУССОЛИНИ» А. ДЖ. ГРЕГОРА / 2 2. уже вот в этой статье 1958 года автор принимает относительно фашизма ту самую «позу», что и в «Интеллектуалах Муссолини», и в других книгах, а их у него пятьдесят или типа того, и нужно сказать, что наблюдать за этой позой, следить за языком и руками автора – очень увлекательно. Сомневаться в том, что Грегор «таки фашист», не приходится – он тусил на торжествах в честь 100-летия со дня рождения Муссолини в Италии, активно общался там с неофашистами, а в многочисленных книгах десятилетиями заявлял, что фашизм, по сути, – это крутое интеллектуальное движение, он во всем был прав, корпоративизм – круто, индивид действительно возможен лишь благодаря существованию всеобщего, то есть тоталитарного государства и т.д. А поза его состоит в том, что автор, будучи одновременно профессором респектабельного университета и «активистом», видимо, не может сказать этого напрямую и вынужден прикрываться видимостью «объективности», типа «давайте беспристрастно послушаем самих фашистов, как они описывают свою доктрину – это научная, последовательная и убедительная доктрина, а погубили фашистов на самом деле союз с нацистами и какие-то вот мелкие промахи» поэтому книга просто на уровне формулировок написана очень лукавым языком: Грегор пользуется кавычками и цитатами реже, чем мог бы, и пересказывает все в основном просто так, как будто бы оно так и есть «на самом деле». Вот и получается, что Италия в начале XX века реально была отсталой аграрной страной, ей реально требовалось национальное возрождение, реально нужен был вождь, воплощение государства, а еще – новое «жизненное пространство» в виде колоний (про бойни в Ливии с Эфиопией, конечно, ни слова), и все это – чтобы бороться с мировыми «плутократиями», короче фашизм – это реально самоактуализация Абсолютного Духа по Гегелю, а вы же не идиоты, чтобы с самим Гегелем спорить. Вообще в книге рассказывается про таких авторов, как Э. Коррадини, А. Рокко, С. Панунцио, У. Спирито, К. Пеллици, К. Костаманья и про кого-то еще (про Джованни Джентиле мало, но про него есть отдельная и столь же хвалебная книга). Это все небезынтересно, но реально идет сплошь в таком стиле еще, конечно, интересно следить за ссылками. Ссылается Грегор в основном на себя – что странно, учитывая, что его взгляды все же менялись со временем. Но вот, например, он излагает предысторию итальянского национализма и пишет про Джамбаттисту Вико, цитата: Вико предвидел нацию, освобожденную от иностранного вмешательства, которая была бы «хозяином самой себе, великим среди народов Европы… осознающим свое достоинство, гордым своей славой… способным к самым великолепным искусствам и оригинальной науке». после закрывающей кавычки стоит сноска. Знаете, на кого? Думаете, на Вико? Как бы не так. На книгу про него авторства Джованни Джентиле. И вот так – сплошь и рядом. Читаешь какое-нибудь «объективное утверждение, типа “зуб даю, так и было”». Смотришь сноску. Сноска на Муссолини. И критики всего этого – ноль или недостаточно 3. но, спросим мы, может быть, автор действительно настолько беспристрастен, что вот не критикует никого в принципе, а просто холодно, как скальпель, излагает чужие соображения? Нет – потому что в книге есть отдельная глава про «барона» (тм) Юлиуса Эволу. И вот Эволу Грегор на дух не переносит и бранит на чем свет стоял: он, дескать, не ученый, а оккультист, какая-то у него там «душа расы», какая-то «Кали-юга», ненаучная хрень, и вот якобы Муссолини использовал труды Эволы, чтобы «укрепить стратегический союз с нацистами», но, цитата, «за это было заплачено непомерно много». Короче, автор критикует Эволу именно за то, что тот не был фашистом. К счастью, на защиту «барона» с его «непокорностью интеллектуальным трендам» встает автор предисловия, но про это не будем – запомним только, что Грегор умеет критиковать то, с чем он не согласен, и весьма желчно, но 90% «интеллектуалов Муссолини» только уважительно пересказывает

ОБ «ИНТЕЛЛЕКТУАЛАХ МУССОЛИНИ» А. ДЖ. ГРЕГОРА / 1 в общем, недавно коллеги из издательства «Владимир Даль», откликаясь за мое предложение делиться книжками про «охреневшие национализмы», любезно прислали их новую книжку из серии про фашизм – «Интеллектуалы Муссолини» американского профессора Энтони Джеймса Грегора, – с уговором про нее написать. Я когда-то немножко писал про изданную ими же книжку Э. Джентиле и на эту поглядывал тоже, поэтому прочел и, как обычно, лениво и бессистемно расскажу, что, как «ни разу не специалист» там увидел 1. сразу же нужно сказать, что в лоре автора я до этого не разбирался – и это, пожалуй, была самая увлекательная часть знакомства, потому что от этого лора глаза на лоб лезут. Тут я буду «срывать покровы» только наполовину – в основном нам все рассказывают в предисловии, хотя и с купюрами если коротко, Грегор – итало-американец во втором поколении (сын мигрантов) и большую часть жизни проработал профессором в одном престижном университете в Калифорнии, который у нас тут считается «нежелательной организацией». Но, в общем-то, все это время он был еще и, собственно, фашистом, а начинал как профессиональный научный расист и евгенист: в 1950-е годы он сотрудничал с журналом «Европеец» небезызвестного Освальда Мосли – где, что смешно, бранил самого Мосли за отказ от фашистских принципов, – а также с изданием «Genus» муссолиниевского расиста-демографа Коррадо Джини. Кроме того, Грегор выступил соотнователем и был секретарем Международной ассоциации продвижения этнологии и евгеники и активно боролся за сегрегацию – например, в начале 1960-х ездил с лекциями по южным штатам и вместе с коллегами думал, как бы им «использовать социологические и антропологические данные, чтобы противиться решению дела “Браун против Совета по образованию”» – по которому, как известно, сегрегация была запрещена. Кое-какие сведения о его публикациях и деятельности на почве научного расизма собраны здесь в предисловии говорится, что «молодой Грегор задался целью выработать подлинно научный подход к расовой политике, свободный от нацистских предубеждений» («предубеждения» – это, конечно, еще мягко сказано), и в «Интеллектуалах» (книге 2005 года) он действительно критикует нацизм (респект, круто), но вот в статье 1958 года «Национал-социализм и раса», а она доступна для нашего с вами прочтения, «молодой Грегор» все-таки утверждает, что нацистская расовая теория «была научной» и в целом классной – до того как скатиться в «истерический нордицизм». В общем, что-то из нее спасти можно. Начинается статья замечательной фразой: С момента окончания военных действий (hostilities) против Германии прошло достаточно времени, чтобы можно было проанализировать один из теоретических компонентов национал-социалистического движения. ну охренеть, спасибо. Дальше в целом с симпатией говорит про этот «компонент», заявляет, что он похож на фашистский Расовый манифест 1938 года и что-то там еще про то, что «раса» – это Нация с прописной буквы, «сообщество судьбы» и т.д.

пытался найти страницу для одной конкретной цитаты насчет жертвоприношения из работы А. Юбера и М. Мосса и поисковой ИИ смешно переглючило нахрен – естественно, ничего подобного кот не пищал. Еще и про «редакции» чего-то науточнял, мразь. Будьте бдительны

Вообще этот материал мог бы называться «Кто ж тебя „Горьким“ прозвал? Десять сладких лет о книгах и чтении». Десять лет для российских медиа — срок немалый, целая эпоха пришла и ушла, но кое-что остается постоянным. Из этих десяти лет семь я тружусь редактором «Горького», периодически вынужден погружаться в толщу сайта о книгах и чтении и потому могу сказать, что именно не изменилось. Известный драматизм интонации, если не сказать катастрофичность взгляда на (отечественную) действительность, была свойственна «Горькому» с самых ранних лет, хотя это и немного странно говорить о сайте о книгах и чтении. Отсюда можно сделать по меньшей мере два вывода: во-первых, хуже может быть всегда. Во-вторых, на энергии апокалипсиса, самой чистой, самой лучистой, можно отлично двигаться. В текущей своей фазе сайт, скажем так, довольно-таки безвиден, но отнюдь не пуст, в чем чудится глубокое соответствие состоянию отечественной культуры. Вспоминая к юбилею некоторые заметные тексты, я столкнулся с тем, что слишком многое пришлось отложить ради краткости изложения, в связи с чем пожелаю всем нам находить больше времени для чтения. В общем — какие наши годы, спасибо, что живой.

Присоединяюсь к поздравлениям с д.р. коллег и друзей из «Горького». Нежно ценю их деятельность и рад убедиться, что они тоже состоят в тайном Ордене некой таинственной руки P.S. но и орден – пустяки, на самом деле они гении просто.

Забыл рассказать про ПАРООБРАЗНУЮ ГОВЯДИНУ, исправляюсь. Это к предыдущему посту. Так вот, Теренс Максуини, как мы видим по цифре в 73 дня, продержался невероятно долго и все жил и жил, и поэтому все начали подозревать, что его тайком чем-то подкармливают – например, в причастии, в лекарствах или как-то вот родственники, – и на этот счет в газетах были всякие безумные теории. Даже папа римский Бенедикт XV, которого постоянно держали про Максуини в курсе и за чью поддержку велись интриги, судя по всему, в католические чудеса не верил и был убежден, что ирландского мученика чем-то подкармливают. Собственно, панч: один из наиболее впечатляющих слухов в британской прессе состоял в том, что комната в госпитале, где лежит Максуини, насыщена vapourised beef – то есть, собственно, ПАРООБРАЗНОЙ ГОВЯДИНОЙ, которую он постоянно вдыхает. Это буквально как история у Рабле про «заплатить за аромат мяса звоном монет». Пока все. (на картинке – витраж с Максуини из церкви Святого Патрика в Чикаго)

Краткая и довольно грустная история о том, как иногда закольцовываются «темы» и сами вещи. В рамках своих занятий Ирландией много читаю сейчас про Теренса Максуини (на фото), а это был такой республиканский лорд-мэр Корка в эпоху войны за независимость. В Пасхальном восстании 1916 года он не участвовал, потому что послушался «альтернативного» приказа сидеть тихо, но потом очень об этом переживал и в 1920 году после очередного ареста устроил одну из мощнейших в истории голодовок – продержался 73 полных дня на ежедневной Евхаристии. В целом он был совершенный католический мистик, в госпитале постоянно читал, а потом, почти ослепнув, слушал «О подражании Христу» Фомы Кемпийского и в общем абсолютно сознательно приносил себя в жертву за Ирландию. Позднее, в 1981 году, им вдохновлялись голодающие из ИРА в Северной Ирландии. У него была жена Мюриэл, и у них была единственная дочь Мэр, но после смерти Максуини Мюриэл впала в чудовищную депрессию, бесконечно обиделась на родственников мужа и Римско-католическую церковь (потому что они его довели до смерти) и уехала с дочерью в Европу, поставив себе целью, чтобы Мэр ни в коем случае не получила католического воспитания. Жила она главным образом между Францией и Германией, у нее были адские срывы – например, однажды, когда Мэр отказалась доедать на ужин яйцо, она просто встала, собрала вещи и уехала на 12 месяцев куда-то в другую страну. Опека над Мэр у нее была разделенная с сестрой Максуини, пламенной католической республиканкой Мэри, и в общем Мэр в какой-то момент просто сбежала к тетке, а суд решил, что Мюриэл прав лишается. После этого Мюриэл не общалась с дочерью до конца жизни, а прожила она целых 90 лет. Так вот, и еще во Франции Мюриэл окунулась с головой в атеизм и социалистическую политику и в 1926 году завела вторую дочь, Аликс, с левым интеллектуалом Пьером Кааном. А Пьер Каан – и вот тут-то и закольцовываются «темы» (и вещи), – был другом Жоржа Батая, почти что посвященным «Ацефала», и во всяком случае участвовал во встречах его «внешнего круга». Сохранилась их переписка – точнее, непрестанные сетования Батая, что Каан опять обещал ему какую-то статью и не прислал. После 1939 года Каан стал участвовать во французском Сопротивлении, потом его схватили, пытали и отправили в Бухенвальд, а потом куда-то в Чехию, где его отбили партизаны, но в 1945 году он умер и там же, в Чехии, был похоронен. Дочь Мюриэл и Каана позднее переехала в Англию и взяла какую-то английскую фамилию, но известно про нее очень мало. Такая вот удивительная история.

No text

О СКОВОРОДКАХ-УБИЙЦАХ С кое-какой определенной целью перечитываю майяский «Пополь-Вух» и вспомнил, как прекрасно там описывается уничтожение второго (деревянного) поколения людей – то есть, вероятно, не вполне уничтожение, поскольку от них в итоге произошли обезьяны. Если коротко, то там на них ополчаются домашняя утварь и питомцы, причем ополчаются с целью изуродовать их чертовы лица. Процитирую, это глава 3: И все начало говорить: их глиняные кувшины, их сковородки, их тарелки, их горшки, их собаки, их камни, на которых они растирали кукурузные зерна, – все, сколько было, поднялось и начало бить их по лицам. – Вы сделали нам много дурного, вы ели нас, а теперь мы убьем вас, – сказали их собаки и домашние птицы. А зернотерки сказали: – Вы мучили нас каждый день; каждый день, ночью и на заре, все время наши лица терлись (друг о друга и говорили) холл-холи, хуки-хуки из-за вас. Вот какую дань платили мы вам. Но теперь вы, люди, наконец-то почувствуете нашу силу. Мы измелем вас и разорвем вашу плоть на кусочки, – сказали им их зернотерки. […] А в это же самое время их сковородки и горшки также говорили им: – Страдания и боль причинили вы нам. Наши рты почернели от сажи, наши лица почернели от сажи; вы постоянно ставили пас на огонь и жгли нас, как будто бы мы не испытывали никаких мучений. Теперь вы почувствуете это, мы сожжем вас, – сказали горшки, и они били их по лицам. Камни очага, сгрудившись в одну кучу, устремились из огня прямо в их головы, заставляя их страдать. В итоге – буквально та же ситуация жертвенного кризиса, что и в легендарном «Мойдодыре», где дело тоже заканчивается убийством со стороны озверевшей сантехники. В общем, повежливее там с кастрюлями, а то мало ли

искал в ирландско-американском журнале какое-нибудь яростное насилие (это The Gael от октября 1901 года), а нашел рекламу с котиками. И обложка тоже симпатичная

узнал, что в кафедральном соборе Голуэя, Ирландия (открытом в 1965 году) есть вот такая крутая, почти экспрессионистская мозаика с Воскресением Христовым. Слева от Спасителя – Патрик Пирс, лидер и главный мученик Пасхального восстания 1916 года и, собственно, автор идеи, что восстание – это «кровавая жертва» ради воскресения нации. Еще в 1916-м некоторые почитатели Пирса говорили, что «не будет ничего удивительного, если его однажды канонизируют», но пока что дело ограничилось одной вот этой мозаикой а справа – Джон Ф. Кеннеди, тоже в своем роде католический президент-мученик. Кеннеди на мозаике взялся не совсем спроста – в июне 1963 года (за пять месяцев до убийства) он приезжал в Голуэй и удостоился звания почетного гражданина, и вот местные власти почти что спонтанно решили его почтить

ЙЕЙТС И Т.Д. (продолжение, начало см. выше) Именно эта амбивалентность и выражена в «Пасхе 1916-го» – стихотворении, которое Йейтс написал вскоре после расстрелов, едва оправившись от шока [13]. Его главный предмет – не столько восстание (о нем не говорится ни слова), сколько казненные, чья жертва преображает и их самих, и все вокруг. В первой станце поэт описывает их как обычных людей, «с оживленными лицами выходящих / из-за столов и конторок» и дальше подробнее говорит о повседневных занятиях Констанции Маркевич – еще одной зачинщицы восстания, которую тоже хотели казнить, но помиловали, – Пирса, Макдоны и прочих. Переход же от этой обыденности к знаменитому «рождению ужасной красоты» совершается благодаря мученичеству: «слишком долгое жертвоприношение / может обратить сердце в камень», который затем оказывается «посередь всего» и «будоражит живой поток». Поводом к жертве служит не что иное, как любовь: «Мы знаем их грезу; достаточно / Знать, что они грезили и мертвы. / Что, если избыток любви / Сбивал их к толку, покуда они не умерли?» Отрешившись от всего личного, Йейтс отдает должное даже Макбрайду – горе-супругу Мод Гонн:   Этот другой, о котором я грезил, – Грубый, тщеславный пьяница, Нанесший горчайшие из обид Тем, кто близок моему сердцу, И все-таки в этой песне я назову и его – Он тоже отверг свою роль В этой обыкновенной комедии, Он, в свою очередь, тоже был изменен, Совершенно преображен: Родилась ужасная красота.   Важно, что про «все сущее» речь идет только в первой станце – «все изменилось, полностью изменилось / Родилась ужасная красота», а во второй и четвертой говорится конкретно о мучениках: «он, в свою очередь, тоже был изменен» и «они изменились, полностью изменились, / Родилась ужасная красота». Речь идет именно о преображении, а не сомнениях: «человеческая комедия» обращается в «ужасную красоту» жертвы. Кроме того, строчка «везде, где носят зеленое» – это отсылка к популярной балладе The Wearing of the Green, посвященной мученикам восстания 1798-го, то есть Йейтс вписывает новых жертв в эту генеалогию:   Я записываю строкой – Макдона и Макбрайд, Коннолли и Пирс Ныне и в грядущем Везде, где носят зеленое, Изменились, полностью изменились, Родилась ужасная красота.   Впрочем, «Пасха» – лишь известнейшее стихотворение Йейтса о мучениках, к тому же самое противоречивое. В других стихах о тех же событиях он куда более прямолинеен и даже близок к пропаганде. Например, в стихотворении «Шестнадцать мертвецов» (1916) он прямо пишет: «Новых товарищей обрели / Лорд Эдвард и Вольф Тон» и намекает, что никакая логика «не перевесит / Костяной палец Макдоны» [14]. Или, в «Розовом кусте» (1917) представляет воображаемый диалог мучеников и вновь излагает мистику жертвы:   «Куст поливать бы надо,» — Джеймс Конноли изрек, «Чтоб зелень появилась И в рост пошел цветок, Чтоб лепестком опавшим Сад бы гордиться мог». «Но где, скажи, взять воду?» Пирс тихо произнес, «Когда колодцы все сухи, В них ни воды, ни слез. Лишь кровью красной мы взрастим Кустарник алых Роз» [15].   Размышлять и писать о Пасхальном восстании Йейтс продолжал до конца. Так, в 1937-м, за два года до смерти, он написал «Три песни об одной ноше», где в третьей части задавался вопросом: «Но кто знает, что грядет? / Ведь Патрик Пирс сказал / Что в каждом поколении / Должна литься кровь Ирландии» [16]. И вновь: это утверждение – больше согласие с героем, чем что-либо иное. И, конечно, не столь уж и радостное пророчество о будущих терактах ИРА. [1] Jeffares Norman A. W. B. Yeats: A New Biography. Continuum, 2001. P. xiii-xiv. [2] Thompson William I. The Imagination of an Insurrection. P. 43. Кружков Г.М. У. Б. Йейтс. Исследования и переводы. М.: РГГУ, 2008. С. 21. [3] Здесь и далее все стихи цитируются в подстрочнике (если не указано иного) по изданию: The Collected Poems of W. B. Yeats. The Macmillan Company, 1951. P. 106. [4] Цит. в пер. Г.М. Кружкова. [5] Цит. по: Уильям Батлер Йейтс. Избранные стихотворения лирические и повествовательные. М.: Наука, 1995. С. 159-169. [6] См.: Jeffares Norman A. W. B. Yeats. P. 22. [7] Elliott M. Wolfe Tone. P. 415. [8] Jeffares Norman A. W. B. Yeats. P. 80. [9] The Collected Works of W. B. Yeats. Vol. X. Later Articles and Reviews. Uncollected Articles, Reviews, and Radio Broadcasts Written After 1900 / ed. C. Johnson. Scribner, 2000. P. 93, 86, 89. [10] Ibid. P. 90. [11] Цит. по: Elliott M. Robert Emmet. P. 197; Townshend C. Easter 1916. P. 115. [12] The Collected Poems of W. B. Yeats. P. 322. [13] Ibid. P. 177-180. Далее в своей трактовке я опираюсь на: Jeffares Norman A. W. B. Yeats. P. 173-175; Thompson William I. The Imagination of an Insurrection. P. 154-162. [14] The Collected Poems of W. B. Yeats. P. 180. [15] Ibid. P. 180-181. Цит. в пер. В.А. Савина. Дословно последние строки звучат так: «Ничто, кроме нашей собственной багряной крови / Не сможет произвести должный Розовый Куст». [16] Ibid. P. 321.

ЙЕЙТС, МАРТИРОЛОГИЯ И ПАСХАЛЬНОЕ ВОССТАНИЕ 1916-ГО Не будет ошибкой сказать, что массовая аудитория знает о «Пасхе 1916-го» прежде всего благодаря одноименному стихотворению Уильяма Батлера Йейтса – гениальному, объективно двусмысленному и сверх того «затемненному» даже лучшими переводами. Йейтс всю жизнь оставался культурным националистом, не чурался и политики: до обретения Ирландией независимости он одно время был, по выражению современника, «плюс-минус революционером». В 1922 году его позвали сенатором в Дойл Эрен, а в 1933-м, к концу жизни став консерватором, он пережил мимолетную симпатию к генералу О’Даффи и «синерубашечникам» – в общем, к фашистам, – но быстро разочаровался. На первое место поэт неизменно ставил искусство, а его взгляды и настроения часто менялись. Однако в его стихах мученики часто называются поименно, а также прозрачно и ярко выражается мистика жертвы – и поэтому ему стоит посвятить пару страниц. На увлечение Йейтса национализмом повлияли две встречи. Первой стало его знакомство в 1885 году с Джоном О’Лири – участником восстания еще 1848-го, который позднее стал казначеем ИРБ, а в тот момент после долгого изгнания благообразным старцем вернулся в Ирландию. Под его влиянием Йейтс на следующий год тоже вступил в ИРБ (хотя и, подобно наставнику, отказался приносить клятву) и до 1900-го там пробыл; именно благодаря этому его в будущем позовут в парламент [1]. Известная фраза О’Лири, что «есть вещи, которые человек не должен делать даже ради спасения нации», вполне могла повлиять на отношение поэта к событиям 1916-го и гражданской войны [2]. Позднее Йейтс написал стихотворение «Сентябрь 1913», где оплакивал грустное положение дел в стране и утверждал О’Лири как истинного носителя «ирландского духа» наряду с мучениками: «Романтическая Ирландия умерла и сгинула / Она лежит с О’Лири в могиле»; и далее: «Ради этого ли проливалась вся та кровь, / Ради этого ли погибли Эдвард Фицджеральд, / И Роберт Эммет, и Вольф Тон?» [3] Второй судьбоносной встречей для Йейтса стала трагическая влюбленность в Мод Гонн – пламенную республиканку, которая, как он выражался в стихах, «в гуще толп готовила бои» в намерении «спалить новую Трою», его самого изводила и несколько раз отвергала его предложение, но затем вышла за Джона Макбрайда, будущего мученика 1916-го. Хотя брак и был неудачным, определенную роль в отношении Йейтса к восстанию могла сыграть и ревность. В конце 1890-х годов Йейтс на пару с Гонн (и почти как Пирс) задумывал создать «новую ирландскую религию», которая объединяла бы «кельтские сумерки» с христианством; поэт даже планировал основать на неком уединенном острове «крепость героев» для подготовки носителей этого нового духа, но из затеи ничего не вышло. Кухулин, впрочем, в его творчестве оставался вплоть до самой кончины. Уже в конце жизни Йейтс чувствовал личную вину и ответственность за восстание и гражданскую войну. В его стихотворении «Человек и эхо» (1938) есть знаменитые строки: «Я ли пьесою своей / В грозный год увлек людей / Под огонь английских ружей?» [4] Эту пьесу, «Кэтлин, дочь Холиэна», Йейтс написал вместе со своей покровительницей, леди Грегори, и впервые поставил в 1902 году на сцене Театра Аббатства; по сути, это довольно плоская националистическая агитка про восстание 1798 года. Сюжет незамысловат: олицетворение Ирландии в образе старухи (ее играла Мод Гонн) приходит в семью неких крестьян и принимается агитировать их сына к самопожертвованию: «чужие… отобрали у нее землю» и «коли кто хочет мне помочь, пусть отдаст мне самого себя» [5]. Ей уже спешат на помощь «верные друзья» (то есть «объединенные ирландцы»), но «если их одолеют сегодня, они победят завтра». «Те, что нынче румяны, завтра бледными станут ради меня», – заявляет Ирландия, но «их будут помнить вечно, / Жить они будут вечно, / Говорить они будут вечно, / Народ будет помнить их вечно»; термина «мученичество» в пьесе нет, но речь о нем. В итоге один из героев, который вообще-то должен был завтра жениться, подпадает под чары «Кэтлин» и сбегает к только что высадившимся французам. Поэт хотя и признавал, что среди ирландских католиков было множество «политических мучеников» [6], но предпочтение отдавал мученикам-протестантам Тону и Эммету. Тона он называл «небесным покровителем нации», а его «Жизнь» и вовсе включал в список «лучших ирландских книг» [7]. Йейтс также сыграл видную роль в подготовке юбилея восстания 1798-го, будучи председателем комитета, отвечавшего за Великобританию с Францией [8]. В 1904 году, по следам юбилея восстания уже Эммета, он прочел в Музыкальной академии Нью-Йорка посвященную тому лекцию, которую газета The Gaelic American напечатала под заглавием «Эммет, апостол ирландской свободы». К политике Йейтс тогда уже охладел, но сказал все, что от него хотели услышать: «Ирландия, – говорил он, – была воспитана самопожертвованием ее политических мучеников», а Эммета «поместила на первое место среди своих национальных святых» и «чествует… как первейшего из всех тех, кто положил свою жизнь, дабы ей послужить. […] Его мученичество переменило характер всей ирландской нации» [9]. Об О’Коннелле поэт заявлял, что тот «воплощает противоположный Эммету принцип», ибо «не дал [Ирландии] патриотов». И еще, в ключевой момент выступления:   Иногда в нашей ирландской политике мы на короткое время забывали о примере наших мучеников, и в итоге всегда из-за этой забывчивости страдали. Порой мы захвачены были текущим моментом в политике и стремлением к каким-то грандиозным политическим реформам, что забывали о более вечных и идеальных составляющих национального бытия [10].   В 1914-м Йейтс вспомнил Эммета вновь, теперь в связи с Пирсом: в том году они познакомились на мероприятии в честь столетия Томаса Дэвиса. Тогда поэт высказался куда менее лестно, заявив, что Пирс «разделяет иллюзии Эммета, как и прочие сумасшедшие, мнящие себя Наполеоном или Богом», что тот «полубезумен, жаждет, чтобы его повесили», объят «головокружением самопожертвования» [11] и в целом опасен. Впрочем, это безумие Пирса могло иметь и божественно-мифические истоки: в позднем стихотворении «Статуи» (1938) Йейтс писал, что «Пирс призвал себе на подмогу Кухулина», – и это был уже комплимент [12]. Знал он и других заговорщиков – Коннолли уважал, а «поэтов» считал в основном бездарями. Иллюзий насчет активистов 1916-го поэт испытывал мало – да, они молоды, пошли по кривой дорожке, у них тонны ненависти и придушенный эрос, – но тем любопытнее, что в итоге признал реальность и действенность их «кровавой жертвы».

поскольку становится скучно и все увязшие в больших проектах так делают, выложу дословный (даже со сносками) отрывок из своей главы про Ирландию – про У.Б. Йейтса и его отношение ко всякой ирландской мартирологии. Когда-то на мероприятии спорили об этом с Ксений Голубович, вот с тех пор плюс-минус доразобрался в вопросе, рассказываю стихи в основном в подстрочниках, потому что нужен буквальный смысл, а не «событие поэзии», в общем

Интересная обложка памфлета 1886 года еще про одного ирландского республиканского мученика, правда очень малоизвестного. Не сказать, что смешно, но эти надписи «целиком вся история! без предубеждений!» задают тон Краткая справка: в 1882 году группа террористов, известных как «Непобедимые» (Irish National Invincibles) жестоко убила в дублинском Феникс-парке двух высокопоставленных британских чиновников, и на процессе один из этих вот персонажей, Джеймс Кэри, взялся свидетельствовать против остальных и пятерых в итоге повесили. После этого Кэри бежал в Южную Африку. Собственно, Патрик О'Доннелл (герой памфлета) вообще никакой политикой не занимался, но в то время тоже мигрировал, случайно узнал, что его попутчик – тот самый Кэри и взялся его застрелить. А потом его тоже повесили и вот кто-то его почитал как мученика, но вскоре забыли