Добрый вечер! Меня зовут Наталья. Я врач-патологоанатом, переболевшая туберкулёзом. Вы собирали истории об общении с врачами фтизиатрами — хочу поделиться своей.
На очередном профосмотре у меня выявили инфильтративные изменения в верхней доле лёгкого. Я была абсолютно спокойна: среди моих коллег-врачей, в том числе патологоанатомов, были те, кто уже переболел туберкулёзом. На вскрытиях я неоднократно с ним сталкивалась, поэтому источник заражения казался мне ясным. Было понятно и то, что привело к ослаблению иммунитета: мне резецировали яичники по поводу эндометриоза, затем я проходила гормональную терапию. После её отмены мы с мужем планировали беременность.
В то время я ещё не знала, что туберкулёз разделит мою жизнь на «до» и «после».
Лечение я переносила ужасно и, кажется, собрала все возможные побочные реакции: от снижения слуха и повреждения вестибулярного аппарата до тяжелейшего токсического гепатита, с которым неоднократно экстренно попадала в стационар. В дальнейшем у меня выявили еще и истинную аллергию на пиразинамид. Я узнала такое слово, как «идиосинкразия»: после однократного приёма препаратов печёночные показатели взлетали до 2000 при норме до 40. У меня развился DRESS-синдром с миокардитом, аортальной недостаточностью и панкреатитом, появились тяжелейшие головные боли.
На фоне терапии и обширного поражения органов мои и без того резецированные яичники практически полностью фиброзировались. В 35 лет у меня наступила менопауза. Детей у нас так и не появилось.
Мне очень повезло с участковым фтизиатром. Благодаря ей, мужу и моим коллегам мне удалось справиться и остаться в живых, хотя и с навсегда подорванным здоровьем. В легких меня осталась туберкулёма размером 1 см, и я начала потихоньку зализывать раны.
Моя доктор — добрый и мягкий человек. С ней можно было обсудить всё на свете, и она искренне переживала за меня. Она объясняла, как меняется моё поведение на фоне терапии и интоксикации и как это может отразиться на отношениях с мужем. Благодаря ей он понимал: мои срывы и истерики — это не я, а побочные эффекты лечения, и был терпимее. Несмотря на тяжелые осложнения я доверяла ей, я видела, как она пытается найти баланс между необходимостью терапии и моим слабым организмом.
Я благодарна ей до глубины души. Впоследствии она ушла с участковой работы в рентгенологию. Настоящее чудо, что в тот период она работала именно на моём участке.
На этом история не закончилась. Через несколько лет туберкулёма начала разрушаться, и я снова попала в стационар. Здесь я столкнулась уже с совсем другим врачом.
Я пыталась достучаться до неё, объяснить, что мне нужна другая схема лечения, что я не хочу в очередной раз умирать. Говорила, что с учётом того, как проходило моё лечение, с перерывами в приёме препаратов, у меня, уже должна была сформироваться лекарственная устойчивость, и эта схема мало того, что добьет меня, так еще и будет бесполезна. Просила подождать посевы.
Но мне назначили прежнюю схему. Через неделю развился тяжелейший токсико-аллергический гепатит с выраженными кожными проявлениями. Он не поддавался лечению, присоединился аутоиммунный механизм, я слабела и прощалась с жизнью.
Мне кажется, решение искали больше мои коллеги, чем мой лечащий врач. После вмешательства главного врача больницы, где я работала, меня отпустили на плазмоферез, но с условием, что если я умру по дороге, то это будет оформлено как самовольный уход из стационара. Мои коллеги обзвонили и проконсультировались по моей ситуации по всему городу. Ситуация постепенно стала налаживаться только после назначения преднизолона в таблетках.
Мы с мужем обсудили всё, что я хотела попросить его сделать после моей смерти. Просьб было немного — только чтобы он иногда помогал моей маме. Я выбрала кремацию. Ближайший крематорий находился в Новосибирске. Я узнала, сколько будет стоить перевозка и куда нужно обращаться, собрала все контакты. Хотелось сделать это хоть немного проще для родных.
Мои ночные кошмары до сих пор блекнут перед тем, что мне пришлось пережить в стационаре туберкулёзной больницы: мыши, падающие на тебя тараканы, вековая грязь на стенах, лужи крови в коридоре после драк и кровотечений. Иногда я уже путалась, где реальность, а где мои больные фантазии.
В электронную книгу, которую взяла с собой, я заранее загрузила много всего: книги по философии, религии, эзотерике, сборники математических головоломок. Что-нибудь из этого должно было помочь мне сохранить здравый рассудок.
Спасением оказалась художественная литература. Всё-таки классика есть классика. И ещё — детская книга «Поллианна», героиня которой всегда и во всём находила повод для радости, даже в самых тяжёлых обстоятельствах.
Потом мне назначили другой режим химиотерапии, в который входил спарфлоксацин по 400 мг два раза в день. Зная, как я переношу лечение, я читала обо всех назначенных препаратах, их взаимодействиях и побочных эффектах. В найденных мной источниках была указана другая схема приёма спарфлоксацина: сначала 400 мг однократно, затем по 200 мг один раз в день.
Я боялась принимать препарат. Дозы казались огромными. Мне было страшно.
Когда врач пришла на обход, я постаралась спокойно объяснить:
— Я везде читала о другой схеме. Вот, посмотрите, я даже нашла диссертацию на эту тему.
В ответ услышала, что сама себя накручиваю и должна доверять врачу, иначе лечение у нас так и не получится. И вообще — мне нужно вызвать психиатра.
Я пыталась что-то сказать, плакала. А потом, понимая, что терять уже нечего, заговорила очень агрессивно и зло. Слёзы при этом лились градом:
— Я вынуждена вам доверять, у меня нет другого выбора! Но вы же видите мою тревогу. Вы как врач должны меня успокоить. Покажите мне инструкцию, клинические рекомендации — что-нибудь, что подтверждает правильность этой схемы. Заслужите моё доверие!
Она ушла, а потом вернулась и сказала:
— Вы были правы. Я изменю назначение.
В дальнейшем эта врач настоятельно советовала мне «бабку», которая продавала БАДы неизвестного мне состава. Я покупала их, но не принимала — только чтобы показать врачу, что действительно ей доверяю. Я чувствовала себя заложницей: от человека, которому я не доверяла, зависело слишком многое. И я училась подстраиваться. Наши отношения стали ровнее, меня стали отпускать домой на выходные, и в дальнейшем направили на хирургическое лечение.
Меня прооперировали и выписали домой на амбулаторное лечение.
Прошло уже девять лет. Я снята с учёта, живу в другом городе. Каждый год делаю компьютерную томографию — и каждый раз боюсь на неё идти. Панически боюсь заболеть снова. Боюсь стать источником инфекции для близких и коллег. Работаю с психотерапевтом.
С тех пор как я узнала о Вас и Вашем блоге, страх не ушёл, но теперь я хотя бы знаю, к кому обратиться за советом. Спасибо Вам большое за Вашу работу!
Отдельная история как мой муж добывал препараты, которых не было в наличии. И еще много чего, что можно рассказать, но хотелось бы забыть.
Если говорить про коммуникацию с врачами: хотя в обоих случаях болезнь протекала очень тяжело, с одним было доверие: она слышала меня, объясняла происходящее и помогала нам с мужем пережить лечение. С другим от меня требовали доверия, не отвечая на мои страхи и вопросы, — и вместо чувства безопасности я ощущала себя заложницей, пытающейся сохранить рассудок и выжить.
#истории_коха