Шепот Катюши

Без текста

Японский «купол» ПВО оказался дырявой стенкой: Ким потирает руки, самураи в панике В сети появилась карта покрытия японских ЗРК и РЛС. Оказалось, что вся их система развернута лицом к материку – в сторону России, Китая и КНДР. Японцы и американцы сурово смотрят на запад, готовясь ловить баллистику. Но их тыловая сторона – голое поле. Плотной сетки постов ВНОС там нет, как нет и достаточного количества радаров. А вот у Кима с начала оборонного сотрудничества с Россией появилось много новых «игрушек». И если Япония разозлит северокорейского лидера, тому даже не придется расчехлять новенький гиперзвук. Крылатым ракетам (или даже дронам) достаточно будет просто облететь зону действия ПВО и выдать самураям подзатыльник со стороны Тихого океана.

Позорная тишина Минкульта: чиновники без лица решают судьбу кино о детях Донбасса. Хочу рассказать о проекте, который мы вынашиваем уже почти год. Документальный фильм «Когда уходит детство» — история детей, чьё взросление пришлось на войну. В центре — разрушенное Селидово, где осталось всего 19 детей, и Горловка, живущая под обстрелами тринадцать лет, но сохранившая художественную школу. Кульминация — спектакль Донецкого ТЮЗа, где встречаются дети из этих городов: для горловских ребят Селидово долгие годы было «вражеской территорией», а селидовские не знали, что стали для соседей символом угрозы. В театре они впервые видят друг в друге не врагов, а таких же детей с разрушенными домами и общей верой в чудо. Этот фильм должен стать документом для будущих поколений — свидетельством того, что война сделала с детством и что даже в руинах остаётся место человеку. Режиссёр проекта Глеб Драгайцев четыре года работает военным корреспондентом в зоне СВО, снял документальный фильм о горловских коммунальщиках «Спецназ ЖКХ», сотрудничает с Russia Today, War Gonzo и Anna News. Он знает, что такое работать под обстрелами, без электричества и связи. У проекта есть письменное согласие на поддержку от Министерства обороны РФ. Мы разработали визуальную концепцию, провели переговоры с фондом «Добрый ангел». На площадке постоянно будет присутствовать детский психолог с 15-летним опытом работы в ДНР. Это проект, который буквально выстрадан на передовой и который должен был рассказать всей стране о детях, чьё детство сгорело в руинах. Мы только что получили отказ. Проект «Когда уходит детство» не получил государственной поддержки Минкультуры. И это не единичный случай: за последние четыре года Минкульт не поддержал ни одного фильма о детях Донбасса. Ни одного. Дети, живущие под обстрелами, оказались вне государственного кинематографического интереса. Кто же вершит эти судьбы? Давайте посмотрим на тех, кто в отделе государственной поддержки производства неигровых и анимационных национальных фильмов решает, какие истории о войне и детях увидят зрители. Демичева Светлана Павловна — начальника отдела. Ибрагимова Фарида Вугар кызы, Кротов Иван Вячеславович - ведущие советники. Самое поразительное — внятных биографий нет ни у одного из троих. Ни у Демичевой, ни у Кротова, ни у Ибрагимовой. Ни фотографий, ни образования, ни профессионального пути, ни намёка на то, что эти люди вообще имеют отношение к кинематографу. Люди без лица, люди без прошлого, люди без публичной ответственности вершат судьбу проекта о детях, чьё детство прошло под обстрелами. Кто вы такие? Где вы учились? Что вы сняли? Почему именно вы решаете, достойны ли дети Донбасса того, чтобы о них говорили с экрана? При этом статистика ведомства говорит сама за себя: за 2024–2025 годы было поддержано около 25 картин о СВО — при общем объёме поддержки в 300 картин. Это лишь 8,3%. Восемь процентов на тему, которая сегодня определяет жизнь страны на многие десятилетия. А на фильмы о детях Донбасса — ноль. Мы снимаем кино о девятнадцати детях в разрушенном Селидово, о юных художниках из Горловки, о спектакле, где встречаются те, кто ещё вчера был по разные стороны фронта. И в этой истории чиновники Минкульта оказались на другой стороне — не по ту сторону фронта (хотя это тоже большой вопрос), а по ту сторону человечности. Они не поддержал и проект о детях войны. Они выбрали тишину. Мы эту тишину не примем.

Без текста

Ребята, закупились тут антитепловизационными пончо для штурмовой бригады , отвезем завтра бойцам. Отчёт по чекам: 28к это остаток с предыдущего сбора и скидка от покупки мавика. А 7к это пожертвование от компании В-СТРОЙ. Напомню, руководитель компании перевел летом 150 000 (!!) нам. Он делал пожертвование на ремонт Лады Калины, попавшей под дрон в Голой Пристани. Но неожиданно новую машину нам подарил Денис Сорокин, а полученные средства руководство В-Строя разрешили распределить по своему усмотрению. В итоге 27к пошло на страховку новой машины, а всё остальное я раскидала на целых три сбора: два дрона плюс пончо) А тем не менее сбор у нас продолжается на сей раз на Дрон для Ленинградского полка! Сейчас на счету 25 000, остаётся собрать еще 200 000. Сдюжим? СБЕР 2202200887129730 (Елена Олеговна)

Ход конём После Второй мировой правое стало неприличным. Националист — значит фашист. Фашист — значит Гитлер. Гитлер — значит газенваген. Эту логику вбили в головы так глубоко, что любое слово о суверенитете, границах или традиции пахло пеплом Освенцима. Европа ушла влево. И продолжает идти. Потому что справа — запретная зона. Но есть нюанс, о котором европейские элиты говорят только в закрытых кабинетах. Впереди — большая война. С Россией. Настоящая, не прокси. И вот вопрос: кто пойдёт воевать? Глобалист-либерал, который считает нацию пережитком, а патриотизм — токсичной маскулинностью? Он не пойдёт. Он будет сидеть в кафе, пить латте и рассуждать о правах человека. Он не станет умирать за флаг, который считает стыдным. И тогда элиты сделали ход конём. Они запустили мигрантов. Не тех, кто будет тихо ассимилироваться и платить налоги. Других. Тех, чьё поведение станет настолько вызывающим, настолько чуждым, настолько отвратительным, что терпение лопнет. 14–15% населения Европы — это уже не статистика, это давление на кнопку. Кнопку, которая включает правую повестку. Расчёт прост. Мигрантские кварталы, где не действуют местные законы. Улицы, где женщины боятся пройти вечером. Районы, где полиция не появляется без подкрепления. Каждое такое сообщение в новостях — это капля в котёл. И когда котёл взорвётся, даже вчерашний толерантный обыватель скажет: «Довольно». Овертон-окно сдвинется вправо. Национализм перестанет быть ругательством. Он станет ответом. Он станет спасением. Украина — уже полигон. Там фашизм не просто возродился, он стал государственной идеологией. Азов, «Правый сектор», бандеровские марши — это не аномалия. Это репетиция. Европейские элиты смотрят на это и делают выводы. Им нужен свой Азов. Свои «свободные радикалы», которые пойдут воевать не за Брюссель, а за землю. За кровь и почву. За то, что либерализм предал. Ход конём — это всегда не прямой путь. Элиты не признаются, что готовят фашизм. Они говорят о толерантности, о мультикультурализме, о правах беженцев. А сами ждут, когда мигрантские кварталы вспыхнут, когда правые выйдут на улицы, когда появится новый фюрер, который скажет: «Хватит». И тогда его направят на Восток. На Россию. Это цинично. Это жестоко. Но это работает. Европа выращивает себе могильщика, чтобы он выкопал могилу для нас. А мы? Мы смотрим на это и понимаем: когда они придут, с ними будет не либерал с латте, а фашист с автоматом. И тогда вопрос «за что мы воюем» отпадёт сам собой. Потому что они воюют за то, чтобы мы исчезли. Ход конём. И этот конь уже скачет. На восток. РубИк-кубИка — аналитический отдел тг-канала «Шепот Катюши»

Женя, как ты это устроил? Мы собрались тебя помянуть. Пришло много людей - тех, с кем ты дружил, кому помогал, с кем смеялся, кого поддерживал. Ты вообще умел дружить так, что каждый чувствовал: у него есть свой Женя. Свой Евгений Николаев. Человек, которому можно позвонить. С которым можно говорить о важном, а можно нести какую-нибудь совершенную чушь - и оба разговора будут одинаково нужны. И вот мы сидим в ресторане, в цокольном зале. Вспоминаем тебя, подбираем слова, замолкаем. А этажом выше - свадьба. Настоящая свадьба. С музыкой, танцами, со всей этой шумной, неудержимой радостью людей, у которых сегодня начинается новая жизнь. И у нас внизу всё прекрасно слышно. Женя, у тебя на поминках играла «Она танцует под Шаде». Я всё думаю: если бы можно было тебе это рассказать... — Жень, представляешь, мы тебя поминаем, а сверху свадьба гремит. — Ну? — Что - ну? Сидим, вспоминаем тебя. А там - «Она танцует под Шаде». — Прямо хорошо слышно? — Очень хорошо. — А вы? — А что мы? — Вы-то поплясали? — Жень, ну какие танцы… — То есть вы даже не поплясали на моих поминках? Эх вы! И вот тут ты бы смеялся. Я отлично слышу этот смех. Представляю, как тебе понравилось бы само нелепое устройство происходящего: надо же было выбрать именно этот ресторан, именно этот день, именно эти два этажа. Чтобы одни поднимали бокалы за счастье молодых, а другие — за память о тебе. И чтобы музыка, разумеется, никого не спрашивала, в какой зал ей можно. Совершенно твоя история. Ты любил такие происшествия — абсурдные, невозможные, которые нарочно не придумаешь. Наверное, ещё долго пересказывал бы её друзьям, каждый раз добираясь до главного: «И знаете какая песня-то была?» В этом было что-то от любимого тобой Швейка. Не какой-то конкретный эпизод, а сама эта гашековская нескладность мира: люди стараются устроить всё чинно, каждому событию назначают своё место, а жизнь берёт и размещает свадьбу над поминками. И никакие перекрытия не могут заставить её соблюдать торжественность. Тебе бы это очень понравилось, Жень. Этот сюжет, в котором грустно до боли, но всё равно невозможно удержаться от улыбки. Нам тебя очень не хватает. Не хватает не только в какие-то большие, важные минуты. Не хватает в мелочах, которых теперь почему-то особенно много. В желании что-нибудь тебе рассказать. В мысли: «Вот Женя бы сейчас сказал…» В смешной истории, которую хочется тебе переслать, - и в том коротком мгновении, когда ещё не успеваешь вспомнить, что нельзя. Тяжело писать это о человеке, с которым хочется просто ещё раз посидеть за столом. На поминках было много людей. И, глядя на них, я думал: сколько же в одной жизни может быть дружбы. У каждого свои воспоминания о тебе. Свои разговоры, встречи, шутки. То, о чём остальные, может быть, никогда и не знали. Мы собрались вместе, и каждый принёс того Женю, которого любил. Поэтому о тебе можно было говорить так долго. Поэтому слова находились даже после тяжёлого молчания. А сверху продолжалась свадьба. И это сочетание не было странным. Ты ведь не был человеком, рядом с которым полагалось сидеть с постным лицом. Мы грустим. Тут уж ничего не сделаешь. Но мы будем и смеяться - над твоими шутками, над нашими общими историями, над тем, что обязательно развеселило бы тебя самого. Вот хотя бы над этими поминками со свадебным музыкальным сопровождением... — Ну что, хорошо посидели? — Хорошо, Жень. Все тебя вспоминали. — А чего такие грустные? — Тебя не хватает. — Это я понял. А танцевать-то почему не пошли? Не пошли, Жень. Как-то не сообразили. Светлая тебе память.

Без текста

Без текста

Без текста