🫖Кино для чайников🫖

«Монстры среди нас» В понедельник «Мгла» показала, как страх превращает соседей во врагов. Сегодня окажемся среди людей, которые больше не могут доказать друг другу, что они люди. В рубрике «А теперь пересмотрите» – «Нечто» Джона Карпентера. 📺 А ТЕПЕРЬ ПЕРЕСМОТРИТЕ ПЕРЕМОТКА № 003. «Нечто»: Монстр, которому даже не нужно нападать Если вы помните «Нечто» только по паукообразной голове и собакам, превращающимся в кошмар из плоти, Карпентер добился своего. Практические эффекты Роба Боттина настолько убедительны, что легко заслоняют главное: это фильм не об инопланетянине. Это фильм о невозможности доверять человеку рядом. На антарктической станции живут мужчины, которые давно привыкли друг к другу. Их мир замкнут, маршруты известны, привычки соседей предсказуемы. И вот появляется существо, способное идеально копировать любую живую форму. С этого момента даже самое обычное лицо становится спецэффектом. Первое, на что стоит обратить внимание, – вступление. Норвежцы преследуют собаку и стреляют в неё, словно сошли с ума. Американцы видят лишь жестоких чужаков, пытающихся убить безобидное животное. Мы видим то же самое. Карпентер заставляет зрителя ошибиться раньше, чем тот узнаёт правила игры. Позже становится ясно: именно люди, казавшиеся безумцами, пытались предотвратить заражение. Второе – как устроена паранойя. Монстр редко нуждается в прямом нападении. Достаточно одной мысли: любой из присутствующих уже может быть им. Неважно, что ты говорил вчера и сколько лет проработал рядом с Макриди. Доказательств человечности больше не существует. Когда обнаруживается испорченная кровь, подозрение перестаёт быть эмоцией и становится организационным принципом. Герои связывают друг друга, угрожают оружием, делят людей на потенциально опасных и временно заслуживающих доверия. И чем решительнее они защищаются от чужого организма, тем сильнее сами напоминают коллектив, поражённый инфекцией. Третье – сцена проверки крови. Макриди нагревает проволоку и касается ею образцов. Вся сцена построена на ожидании. Почти ничего не происходит: лица, взгляды, неподвижные тела, короткое шипение металла. А потом один образец крови реагирует – и неподвижность взрывается хаосом. Секрет сцены не только в эффекте. Карпентер заставляет нас бояться самого метода проверки. Ведь если кровь способна выдать чужого, значит, до этого момента все подозрения были лишь догадками. И отдельно – музыка. Саундтрек написал Эннио Морриконе. Но вместо привычной оркестровой экспрессии он предложил холодные, скупые пульсации и тревожные тембры, удивительно близкие электронному минимализму самого Карпентера. Этот низкий, почти сердечный ритм не объясняет чувства героев. Он словно отсчитывает время до очередного разрыва доверия. А когда музыка исчезает, станция становится ещё страшнее: слышно, как в замкнутом пространстве кто-то дышит. Наконец, финал. Макриди и Чайлдс сидят среди развалин, не зная, кто из них человек и осталось ли Нечто в живых. Фильм не выдаёт зрителю сертификат подлинности ни на одного. Можно спорить о дыхании, бутылке и взглядах. Но важнее другое: даже если оба остались людьми, они уже не способны поверить друг другу. Монстру необязательно выжить, чтобы победить. А теперь пересмотрите «Нечто» не как аттракцион телесного ужаса, а как историю о том, что происходит с обществом, когда подозрение становится единственным способом общения. И ответьте: что убило станцию раньше – пришелец или убеждённость, что враг обязательно находится среди своих? Сергей Горбачев | Кино для чайников

Советские экранизации западной классики - это танец среди обнажённых кинжалов. С одной стороны - гюрза кинокритики, с другой - носорог идеологии. Почти все герои экранизируемых книг - классовые враги, и дон Сезар де Базан, граф де Гарофа, и принц Флоризель, и лорд Гленарван из "Детей капитана Гранта", и лорд Рокстон из "Затерянного мира" и все три мушкетера за компанию с горячим кавказцем, то есть - гасконцем, Д'Артаньяном, и множество других лордов, сэров, пэров. Вот разве что Костеровские Тиль Уленшпигель и Ламме Гудзак - из наших. А с третьей стороны на режиссера взирает многоглазый Аргус Панопт, то есть - советский зритель, который, конечно, рад обманываться, но очень по-особенному. Поэтому врать про таинственную заграницу надо было изящно и с огоньком. Не говоря уже о том, что экранизируемые произведения - а чаще всего это были жанровые истории - сами по себе являлись некоторым эрзацем по отношению к объективной реальности. В итоге получалась такая иллюзия об иллюзии. Вот например "Трое в лодке" по мотивам романа Джерома К. Джерома. Да, оригинальная книга при фильме играет роль короля при парламенте, стоит на холме и как бы символизирует, и да, оригинал - замечательное смешное и легкое произведение. Однако в советской мечте об Англии, которой никогда не было, вместо лондонских увальней уютно устроились три московских озорых гуляки и, это, как говорится, две большие разницы, и нам с ними хорошо. Это наш, советский Джером! И не надо его трогать вашими грязными буржуйскими лапами! Зато большинство советских актеров, играющих иностранцев делают это с оттяжечкой. Счастлив тот, кто может прожить несколько разных жизней. Еще одна характерная черта советских экранизаций театральность и ее сестра музыкальность. И без того лёгкий жанр, дополнительно разбавлялся песнями и танцами. Вобщем-то в этом нет ничего плохого. У моего поколения многие песни до сих пор на устах. Впрочем, иногда водевилю отказывали от тела и тогда получались, например, "Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона" Игоря Масленникова. И внезапно эта мозаика, бережно составленная из кусочков наших совсем не точных представлений о Лондонском сыщике и его верном напарнике, достигла сердец настоящих англичан. Даром, что в кадре ленинградский асфальт, каменностровский модерн и латышские мызы вместо мостовой и пригородных манеров островной аристократии, что таблички с названиями улиц баварские, а не английские, что чета Ватсонов живет в музее Великой Октябрьской Социалистической Революции. Все это не важно. Просто у наших кино-волхвов вышло очень сильное колдунство. Целились в советскую аудиторию, а попали в мировую. Были и другие попадания через фронтир: "Отелло" Сергея Бондарчука, "Гамлет" Григория Козинцева, "Робинзон Крузо" и "Десять неритят" Станислава Говорухина, "Узник замка Иф" Георгия Юнгвальд-Хилькевича. Это, впрочем, не значит, что все экранизации нужно делать на сложных щах. В советском Шерлоке предостаточно юмора. Но в нем нет извинительного тона наших уютных поющих экранизаций, мол, мы здесь так, капустник с танцами проводим, для своих... по мотивам, очень по мотивам, а? Понятно, что водевиль это такая броня, не взлетим, так хоть посмеемся. Очевидно, что были спорные и основательно забытые попытки заходов в серьезное вроде "Кражи", 1982 г. по Джеку Лондону, "Американской трагедии", 1981 г. по Теодору Драйзеру или "Ошибки Тони Вендиса", по Федерику Нотту, 1981 г . Безусловно, это вопрос выбора планки, и все же... Сейчас наша кино-индустрия увлеченно осваивает отечественный материал или франшизит по лайту, но однажды кто-то из режиссеров захочет в Лопе де Вегу, Костера или Сервантеса и здесь важно отнестись с уважением, прежде всего, к себе, не забывая, конечно, об уникальном опыте советских кинематографистов. Николай Калиниченко | Кино для чайников

И снова про киносказки. Смотрю я их сейчас в изобилии. Дочери без малого восемь лет, так что походы в кино на детское и семейное кино у нас с ней периодические. Ходим мы на то, что интересует ее. А интересует ее, из того что она видит в трейлерах, далеко не все. Что-то она не хочет смотреть в кино, а лучше потом на платформе. Что-то она не хочет смотреть вовсе. А на что-то мы идем. Из последнего сходили на "Как Иван в сказку попал", "Царевну Несмеяну", "Сказку о потерянном времени", "Чуду-юду". С точки зрения сценариста мне есть что сказать и в общем (потому что некоторые проблемы общие по индустрии) и в частности. Если вам интересно, чирканите в комментариях, как-нибудь поразмышляем об этом отдельным постом. Но сейчас не об этом. Вот посмотрели мы "Ивана в сказке". Прошел месяц и "Иван" вышел на платформах. И дочь, посмотревшая его на большом экране (а я напомню, что смотрит она далеко не все), пересмотрела его на платформе. Раз наверное пять за полторы недели. То есть что-то в этом фильме ребенка зацепило. И вот здесь, в этом моменте, я отключаю в себе сценариста, выключаю старого пердуна, который знает, что раньше лучше было. И начинаю размышлять. Наплевать, что там в Иване на входе. Вопрос, что на выходе? Вывод в чувстве случился? Да, однозначно. За душу создатели фильма берут. Вывод в мысли случился? Да, моралите присутствует. И пусть оно в лоб, но оно правильное. В нем нет ничего плохого, кроме хорошего. А то что в лоб, дак это же не для меня, а для ребенка. Сказали создатели фильма этим фильмом моему ребенку что-то неправильное? Нет. Только правильное. И это правильное попало в ребенка настолько, что он пересматривает фильм. Собственно вот и все. И пусть мне кто-то попробует объяснить, что то, о чем я сейчас сказал - плохо. Ну а глобально, сказки продолжают собирать кассу и это хорошо. И это будет продолжаться. Потому что детям нужны сказки. Потому что родителям нужен совместный досуг. Потому что киношникам и прокатчикам нужна аудитория, которая завтра придет в кино, а ее растить надо. И потому что вы, дорогие старые пердуны, со своим "раньше было лучше" как аудитория, извините, протухли ;) Я еще нет, я еще не разучился радоваться, можете считать меня идиотом. За сим откланяюсь :) Алексей Гравицкий | Кино для чайников

Пара слов про ваш любимый ИИ. То, что на ИИшницы массово подают в суд, считая их причиной самовыпила малолетних балбесов, которые за неимением друзей и подружек начинают как с другом с нейросеткой общаться - ни для кого уже не секрет. Интересно другое. Вот совсем недавно в новостях промелькнуло, что популярный ИИ-стартам Character, прославившийся созданием виртуальных персонажей, не выдержал судебных притязаний от родственников малолетних самоубийц, объявил о банкротстве и продает компанию. И кто бы вы думали первым позарился на нейроночку, создающую виртуальных персонажиков? Па-бам! Кинокомпания Дисней предложила за часть интеллектуальной собственности компании двадцать миллионов долларов. Дисней уже давно и многажды ловлен на конвейерности производства. Уже не единожды широкой аудитории было рассказано и наглядно показано, как одни и те же кадры переползают из одного проекта компании Дисней в другой ее же проект. Судить за это компанию сложно. Бизнес диктует правила, а правила просты: даешь максимальный результат при минимальных затратах. Потому подход Диснея мне предельно ясен. (Не ясен мне здесь скорее подход интернет хомячков, которые продолжают нахваливать, позволяющую себе халтурить, большую трансконтинентальную компанию, при этом поливают крохотные свои компании, которые выпрыгивают из штанов, чтобы добиться максимально качественного в своем бюджете результата, но то такое). Так вот в свете минимизации затрат на производство контента, интерес Диснея к ИИшнице вполне понятен. И есть ощущение, что в отличие от кино мультипликации в привычном для нас сегодня формате, на самом деле приходит конец. Потому что если в результате нет разницы между тем, что сотни человек рисовало два года и тем, что нейросетка нарисовала за месяц, то выбор выгодоприобретателя будет очевиден. Тысячи аниматоров идут на биржу труда, ИИшница, вэлкам, ты принята на работу. При этом я не говорю, что ручками никто ничего делать не будет. Концепты персонажей и вообще концепты будут делать живые специалисты. Озвучивать мультики по-прежнему будут актеры. И сценарии к ним писать будет кожаный мешок. Но те, кто сейчас рисует руками за компьютером, уйдут, уступив место самому компьютеру. И вы этого, вероятнее всего не заметите. Как никто, кроме узких специалистов, не заметил перехода с пленки на цифровую камеру. А аналоговая анимация, которую совсем недавно заменили компьютерной, вероятно, будет еще время от времени пробиваться через весь вал нейронщины, как пробивается сейчас. Но будет это происходить все реже и на все более примитивном уровне. И не потому, что оно "устарело", а потому что дорого в производстве. Алексей Гравицкий | Кино для чайников

«Монстры среди нас» Что страшнее – существо за дверью или человек, которому страх развязал руки? На этой неделе ищем ответ в «Мгле», «Нечто» и «Вие». Первым на скамью подсудимых отправляется фильм Фрэнка Дарабонта. КИНО ПОД ПОДОЗРЕНИЕМ ДЕЛО № 003. «Мгла» Обвинение: фильм выдаёт отчаяние за здравый смысл, а случайность – за окончательный приговор надежде. Есть финалы, которые хочется пересмотреть. И есть финал «Мглы», после которого хочется предъявить режиссёру иск о возмещении морального ущерба. Фрэнк Дарабонт экранизировал Стивена Кинга, но придумал концовку, которой в повести не было. Кинг, к слову, оценил её высоко. Зрители – не всегда. Сегодня судим не Дэвида Дрейтона, принявшего страшное решение, а фильм, который подводит его к этому решению и будто предлагает нам согласиться: выхода действительно не существовало. УЛИКА № 1. Монстры – далеко не главная угроза После грозы город накрывает густой туман. В супермаркете запираются случайные люди, снаружи скрываются чудовища. Казалось бы, идеальная схема фильма ужасов: внутри безопасно, снаружи смертельно. Но Дарабонт быстро меняет правила. Миссис Кармоди превращает страх в религиозный фанатизм, требует жертв и собирает последователей. Вчерашние соседи готовы убивать не потому, что увидели монстра, а потому, что им объяснили, кого считать виноватым. Супермаркет становится моделью общества, где опасность извне только помогает внутреннему насилию обрести законный вид. УЛИКА № 2. Разум не получает привилегий Дэвид и его союзники стараются проверять факты, искать выход, действовать сообща. Однако здравый смысл не делает их неуязвимыми. Каждый шаг наружу может закончиться смертью, а каждый час внутри – новым витком истерии. Режиссёр методично лишает героев опоры. И зритель вместе с ними привыкает к мысли, что рациональный выбор – всего лишь способ отсрочить неизбежное. Улика № 3. Четыре выстрела до спасения Машина останавливается: закончилось топливо. Внутри пятеро, в пистолете четыре патрона. Дэвид убивает спутников, включая собственного сына, чтобы избавить их от предполагаемой гибели в лапах чудовищ. Себе пули не остаётся. И почти сразу из тумана выходит армия. Спасение было рядом. Это не доказательство, что надежда всегда побеждает. Это доказательство, что герои не знали будущего. Но фильм выстраивает события так, чтобы последнее мгновение перечеркнуло всё, что было прежде. СЛОВО ЗАЩИТЫ Дарабонт вовсе не говорит: «Не сдавайтесь – и вас обязательно спасут». Он показывает опасность решений, принятых в состоянии абсолютной уверенности, когда человек располагает лишь обрывками информации. Самая страшная ошибка Дэвида не в том, что он испугался. А в том, что счёл собственный страх достаточным основанием решать судьбу других – даже любимого сына. И здесь «Мгла» перестаёт быть историей про щупальца. Это фильм о цене убеждённости: Кармоди уверена, что знает волю Бога; Дэвид в финале уверен, что знает, чем всё закончится. Оба ошибаются в праве говорить за остальных. ВЕРДИКТ Невиновен в пропаганде безнадёжности. Виновен в том, что превращает трагическую случайность в почти невыносимую ловушку для зрителя. «Мгла» пугает не чудовищами. Она пугает моментом, когда человек перестаёт различать «я больше не вижу выхода» и «выхода больше нет». А ВАШ ПРИГОВОР? 👎 Виновен – финал манипулирует зрителем. 👍 Невиновен – это честная история об отчаянии. 🧐 Дело требует пересмотра – страшнее финала то, как герои к нему пришли. Сергей Горбачев | Кино для чайников

Европа обладает культурными сокровищами, которые не становятся менее великими оттого, что современные политики и художники временами ведут себя как конченые болваны. Бетховен не виноват в беспорядках на французских улицах, Веласкес не несёт ответственности за ультраправых и ультралевых, а архитекторы венецианских дворцов едва ли предполагали, что их город станет гигантским аттракционом для туристов. Впрочем, говорят, что Вагнер виноват во многом. Ну да и фиг с ним. Европейская культура пережила войны, революции, диктатуры и собственное варварство. Вероятно, переживёт и нынешний кризис. Или нет. Вопрос в том, сколько культурного и человеческого содержания европейцы успеют растратить, прежде чем признают серьёзность происходящего. Чтобы уничтожить романтический образ Европы, вовсе не обязательно сжигать Лувр или разрушать Колизей. Достаточно превратить европейские города в места, где историческое наследие существует отдельно от повседневной жизни, культурные учреждения обслуживают собственное нравственное тщеславие, а граждане воспринимают соседей как представителей враждебного племени. Красивые фасады при этом могут сохраниться. Туристическая индустрия продолжит исправно продавать их фотографии, желательно сделанные в такое время суток, когда на улицах поменьше людей. Сравнение нынешней Европы со Средневековьем кажется мне ошибочным. Средневековые европейцы, при всём своём варварстве, сумели построить соборы, перед которыми мы до сих пор стоим с открытым ртом. Они создавали университеты, развивали философию, спорили о природе человека и Бога, оставили архитектуру и музыку, пережившие сотни политических режимов. Нынешняя Европа обладает куда большими материальными возможностями, невероятными технологиями и огромным накопленным богатством. Тем печальнее видеть, как часто главным содержанием культурного продукта оказывается демонстрация нравственного превосходства его создателя. Континент, подаривший миру великих скептиков, мыслителей, художников и еретиков, рискует превратиться в пространство, где сомнение воспринимается как недостаток воспитания, сложность — как политическая неблагонадёжность, а безусловная правота становится обязательным атрибутом публичного высказывания. Когда-то европейские интеллектуалы рисковали свободой и жизнью, оспаривая господствующие представления. Теперь некоторые их наследники рискуют главным образом приглашением на следующий фестиваль, если скажут что-нибудь недостаточно одобряемое организаторами. И всё-таки я не думаю, что романтический образ Европы исчезнет. Скорее, он превратится в самостоятельный товар, всё меньше связанный с жизнью континента. Париж по-прежнему будет продавать любовь, Италия — красоту, Австрия — музыку, Великобритания — традиции. Туристы будут фотографироваться на мостах, влюблённые — целоваться на набережных, экскурсоводы — рассказывать о великих художниках. Всё это останется настоящим. Только всё больше будет напоминать посещение великолепного исторического заповедника, обитатели которого разучились пользоваться наследством, доставшимся от предков. Возможно, самым выразительным произведением современного европейского искусства уже стала сама Европа — огромная инсталляция, в которой на одной улице располагаются собор, музей, роскошный ресторан и разграбленный магазин. Зрителям предлагают самостоятельно определить, что хотел сказать автор, а при отсутствии убедительного объяснения — обратиться к куратору. Тот непременно расскажет о многослойности смыслов, исторической травме, кризисе идентичности и необходимости переосмысления общественного пространства. Впрочем, куратор, скорее всего, ничего не объяснит. Он занят подготовкой следующей выставки. А на соседней улице уже снова кровища, ад, кишки, раздеребасило. С чем я вас и поздравляю. Игорь Виттель | Кино для чайников

Искусство не обязано разрабатывать миграционное законодательство, но способно показать людей со всеми их противоречиями. Меня раздражает, когда вместо этого зрителю предлагают готовую моральную позицию, желательно такую, которая не вызовет неприятных вопросов у финансирующих выставку учреждений. В этой схеме мигрант непременно должен быть жертвой, представитель большинства — носителем исторической вины, полицейский — олицетворением государственного принуждения. Художник, естественно, оказывается единственным человеком, способным подняться над предрассудками. Между тем мигранты бывают преступниками и героями, жертвами и благополучными предпринимателями; полицейские способны защищать людей и нарушать закон; представители благополучного среднего класса иногда оказываются менее терпимыми, чем принято утверждать на культурных форумах. История Второй Мировой войны тому яркий пример, мягко говоря.Такая действительность неудобна для искусства, которое всё чаще напоминает иллюстрированное приложение к заранее написанному политическому манифесту. Некоторые художники пытаются типа выйти за пределы этой условности. В 2016 году Ай Вэйвэй обернул колонны берлинского Концертхауса четырнадцатью тысячами оранжевых спасательных жилетов, собранных на греческом острове Лесбос. Величественное здание стало напоминанием о людях, для которых путешествие в Европу было вопросом выживания. В 2015 году Бэнкси открыл свой издевательский парк развлечений Dismaland, где среди аттракционов появились лодки с беженцами. Доступно, но примитивно и пошлой, на мой взгляд. Художники научились успешно эксплуатировать человеческое страдание, часто с искренним убеждением, что тем самым помогают страдающим. Чужая трагедия превращается в инсталляцию, изгнание — в перформанс, война — в видеоработу, смерть — в художественное высказывание. Всё это сопровождается правильными текстами, общественными дискуссиями и фотографиями посетителей на фоне очередного материального воплощения коллективной совести. Между тем настоящее страдание отличается от его художественной интерпретации одной существенной особенностью: из него невозможно выйти через сувенирный магазин. Особенно отвратительно, когда художники требуют от зрителя морального подчинения. Художественное качество перестаёт иметь значение, если произведение затрагивает правильную тему. Плохо снятый фильм объявляется важным политическим высказыванием, беспомощная инсталляция — смелым исследованием травмы, а попытка усомниться в достоинствах работы вызывает подозрение в недостаточной гражданской сознательности. Художник может не уметь работать, но обязан правильно переживать. Причём его переживания должны совпадать с представлениями кураторов, фестивальных отборщиков и распределителей грантов о том, какие страдания человечества заслуживают внимания в текущем сезоне. Веками европейское искусство создавало мир, в котором красота предполагала существование определённого общественного порядка. Даже бунтуя против него, художники опирались на понятную систему координат. Существовали представления о хорошем и дурном, прекрасном и безобразном, достоинстве и подлости, ответственности и свободе. Их можно было оспаривать, разрушать, высмеивать, но для начала следовало признать, что они существуют. Мне кажется, культурное сообщество так увлеклось разрушением привычных представлений, что лишило себя языка для обсуждения последствий. Современная Европа любит говорить об открытости, но всё хуже переносит несогласие. Провозглашает терпимость, превращая общественную дискуссию в соревнование по взаимным обвинениям. Призывает уважать культурные различия, но с трудом отвечает на вопрос, что делать, когда эти различия затрагивают основные правила совместной жизни. Объявляет культурное наследие достоянием человечества, но позволяет превращать исторические центры городов в туристические аттракционы, из которых исчезает нормальная человеческая жизнь. И всё это — под аккомпанемент художественных рассуждений о свободе, идентичности, деколонизации и переосмыслении привычных представлений.

В 1995 году Матьё Кассовиц снял «Ненависть» — фильм о трёх молодых людях из парижского предместья, полицейском насилии, озлобленности и той безысходности, в которой любая случайность способна закончиться катастрофой. В 2019 году Ладж Ли выпустил «Отверженных», действие которых вновь разворачивается в неблагополучном французском пригороде. В 2022-м Ромен Гаврас снял «Афину» — почти античную трагедию о восстании после гибели подростка, в смерти которого подозревают полицейских. На протяжении этих двадцати семи лет режиссёры предупреждали: государство и часть жителей французских предместий всё чаще разговаривают друг с другом на языке силы. Насилие в этом кино становится эстетически привлекательным. В «Афине» Гавраса восстание поставлено с такой пластической изобретательностью, что горящие баррикады, летящие фейерверки, бегущие люди и штурмующие здания толпы временами напоминают грандиозное хореографическое представление. Зрителю предлагают наслаждаться красотой разрушения, и режиссёр знает, как его увлечь. Только возникает сомнение: если городское насилие становится настолько красивым, не превращается ли кино из средства осмысления катастрофы в ещё один способ её потребления? Во времена Ренуара искусство делало привлекательной буржуазную беззаботность, теперь оно обнаружило великолепные визуальные возможности в горящих автомобилях. Художественный прогресс, безусловно, налицо. Французские режиссёры умеют говорить и о сложном. В фильме Доминика Молля «Досье 137», представленном в Каннах в 2025 году, расследование тяжёлого ранения участника протестов «жёлтых жилетов» становится историей о полицейской системе, корпоративной солидарности и сопротивлении, с которым сталкивается попытка установить правду. Здесь меньше эффектных пожаров, зато больше интереса к тому, как устроена действительность. Возможно, поэтому подобные картины кажутся мне важнее очередного дорогостоящего зрелища, в котором зритель заранее знает, кого ему следует ненавидеть. Впрочем, настоящее наслаждение начинается, когда от кинематографа переходишь к современному изобразительному искусству и его институциям. Художники и кураторы умеют превращать почти любую общественную проблему в повод для выставки, международного симпозиума, художественной резиденции и обстоятельного разговора о необходимости нового разговора. Общество раскалывается, доверие к государству падает, улицы охватывают беспорядки, а профессиональное художественное сообщество с невероятной серьёзностью обсуждает, достаточно ли инклюзивно сформулирована концепция очередной экспозиции. Рубен Эстлунд ещё в 2017 году великолепно издевался над этим миром в фильме «Квадрат». Его герой, куратор престижного музея современного искусства, готовит выставку, призывающую к альтруизму и ответственности перед окружающими. Следовать этим принципам в собственной жизни ему оказывается гораздо труднее. На мой взгляд, это одна из лучших сатир на культурную среду, где правильные слова превратились в профессиональный капитал, а демонстрация нравственной безупречности порой ценится выше способности вести себя порядочно. Эстлунд не изображает своих персонажей законченными чудовищами. Это обычные интеллигентные, образованные люди, искренне считающие себя хорошими. Они просто привыкли жить в мире, где сочувствие можно оформить в виде художественной концепции, не особенно утруждая себя самим сочувствием. В 2024 году Венецианская биеннале проходила под названием «Иностранцы повсюду». Куратор Адриано Педроза посвятил выставку миграции, изгнанию, культурным границам и положению человека, оказавшегося чужим. Название заимствовали из серии неоновых работ коллектива Claire Fontaine. Замысел заслуживает внимания: искусство всегда развивалось благодаря перемещению людей и смешению традиций. Но я с трудом вижу связь между подобными выставками и повседневной жизнью Европы. Написать на пятидесяти трёх языках, что все мы в некотором смысле иностранцы, проще, чем ответить на вопрос, как людям с разными представлениями о законе, религии и свободе сосуществовать в одном городе.

К этому добавились конфликты совсем другого происхождения. В конце июля — начале августа 2024 года британские города охватили антимигрантские беспорядки после распространения ложных сообщений о человеке, убившем трёх девочек в Саутпорте. Толпы нападали на полицейских, мечети и гостиницы, в которых размещались просители убежища. В июле 2025 года в испанском Торре-Пачеко произошли столкновения с участием ультраправых групп, местных жителей и мигрантов. В июне того же года в Северной Ирландии погромщики нападали на дома семей из этнических меньшинств. Обстоятельства, виновники и лозунги здесь разные, но разговор о проблемах общества с пугающей лёгкостью превращается в желание кому-нибудь проломить голову. Европейские политические лагеря тем временем увлечённо обвиняют друг друга в происходящем. Для одних вся проблема в мигрантах, для других — в расистах, третьи винят полицейское насилие, четвёртые — капитализм, пятые с воодушевлением обнаруживают следы иностранного вмешательства. У каждой группы своя тщательно отредактированная версия реальности: виновники известны, причины ясны, а единственное препятствие на пути к счастливому будущему — недостаточное количество голосов на следующих выборах. Между тем ни бедность, ни религиозный радикализм, ни преступность, ни провал интеграции, ни расизм, ни социальное отчуждение не исчезают оттого, что их объявили неудобными для публичного обсуждения. Запрет на честный разговор прекрасно помогает тем, кто предлагает вместо разговора драку. И надо быть совершенно выдающимся идиотом, чтобы считать все эти беспорядки одним восстанием загадочных варваров против европейской культуры. В Великобритании дома мигрантов громят люди, объявляющие себя защитниками европейской цивилизации. Во Франции подростки из неблагополучных кварталов нередко воспринимают полицию как враждебную силу. Во время протестов против экономической политики к разгневанным гражданам присоединяются мародёры, которым глубоко безразличны и государственный бюджет, и судьба демократии. В современной Европе сосуществуют сообщества, которые всё хуже понимают друг друга, всё меньше доверяют общим институтам и всё охотнее прибегают к насилию. А правящие элиты, привыкшие говорить от имени единого общества, обнаруживают, что оно почему-то не желает соответствовать описанию, составленному для него в Брюсселе, Париже или Лондоне. Что происходит с европейским искусством, когда прекрасная Европа, которую оно столько времени помогало создавать, начинает исчезать из повседневной жизни? Продолжение следует... Игорь Виттель | Кино для чайников

В XIX веке за дело взялись романтики, а следом импрессионисты, литераторы и целая армия людей, сделавших европейскую повседневность предметом эстетического наслаждения. Венеция на полотнах Тёрнера растворялась в золотистом тумане, парижские кафе у Ренуара наполнялись беззаботными людьми, Моне обнаруживал невероятную красоту в обычных садах, а литературные герои страдали от любви с такой убедительностью, что читателю самому хотелось немедленно отправиться страдать куда-нибудь на берега Сены. Даже бедность здесь научились изображать так, чтобы она вызывала преимущественно эстетические переживания. Худенькая девушка в мансарде, замёрзший художник с бутылкой дешёвого вина, старый музыкант, играющий под дождём, — всё это выглядело куда привлекательнее настоящей нищеты, которая обычно пахнет гораздо хуже и совершенно не располагает к философским размышлениям. Потом появились фотография, кинематограф, массовый туризм, реклама, и романтический образ Европы зажил собственной жизнью. Париж стал городом любви, Вена — музыки, Рим — вечности, Прага — средневековой сказки, а Лондон — образцовой английской сдержанности, которую сами англичане после нескольких кружек пива с трудом сохраняют. Голливуд, европейское авторское кино и туристическая промышленность довели эту картину до такого совершенства, что миллионы людей начали испытывать ностальгию по городам, в которых никогда не бывали. Мы полюбили Европу ещё до знакомства с ней, причём влюбились преимущественно в искусно изготовленную декорацию. Разумеется, существовала и другая европейская культура. Гойя рисовал расстрелы, Домье издевался над буржуазией, Золя выворачивал наружу социальную грязь, Диккенс показывал такую Англию, из которой любой здравомыслящий человек предпочёл бы немедленно эмигрировать, а Виктор Гюго напоминал, что за прекрасными парижскими фасадами живут люди, которым нечего есть. Во время подавления Парижской коммуны в 1871 году французская столица уже горела; число погибших в ходе Кровавой недели до сих пор остаётся предметом споров и исчисляется тысячами. Затем были мировые войны, Холокост, депортации, разрушенные города и столько человеческого горя, что европейская цивилизация имела все основания навсегда отказаться от преподавания нравственности остальному человечеству. После Второй мировой войны европейцы попытались сделать выводы из собственного катастрофического опыта. Строились демократические институты, развивалась система социальной защиты, расширялись гражданские свободы, бывшие противники учились договариваться. Эти достижения заслуживают уважения. Одновременно возникла опасная иллюзия: будто политическое устройство, обеспечившее несколько десятилетий относительного благополучия, автоматически гарантирует культурное превосходство и нравственную зрелость общества. Европейские политики и интеллектуалы всё охотнее объясняли остальным, как следует жить, что думать, кого любить и за что испытывать историческую вину. Собственные противоречия при этом выглядели небольшими недостатками замечательной системы. Их непременно должны были устранить очередная образовательная программа, новая комиссия или правильно составленный доклад. В конце октября 2005 года Францию потрясли массовые беспорядки после гибели двух подростков, скрывавшихся от полиции. 27 июня 2023 года гибель семнадцатилетнего Наэля Мерзука от выстрела полицейского в Нантере вновь вызвала многодневные погромы, поджоги автомобилей и нападения на общественные здания. Между этими событиями прошло почти восемнадцать лет, за которые французское государство успело произнести немало правильных слов о равенстве, интеграции, борьбе с дискриминацией и необходимости общественного диалога. Разговор получился продолжительным, но собеседники, судя по результату, так и не услышали друг друга.