Игорь Караулов. Стихи и вокруг них

÷÷÷ скончался владимир маканин за это позор ноябрю но живы ещё мураками харуки такаши и рю мы булку в подливу макаем на хлеб навлекаем икру аукает в небе маканин харуки такаши и рю маканин теперь как гагарин сигналит с небес морякам ну располагайся не барин тут нет никаких муракам тут холод как белка и стрелка собачий родной шерстяной тут звука ломается целка и дробью летит над страной нам многое будет по силам когда мы икру доедим и милую землю годзиллам без боя уже не сдадим (2017)

÷÷÷ Чукотский юноша наивен, чего не скажешь про геолога: тот ищет мамонтовый бивень, а этот – золото и олово. Вдали от стойбища весёлого научный поиск непрерывен. Я прочитал в библиотеке историю Иультинá. Нуждалась в олове страна. Текли в залив людские реки. Помилуй боже, это зэки! Такие были времена. Из-под резца у костореза выходят белые фигурки. Блатные, суки и придурки вращают колесо прогресса. Троцкист, насвистывая «Мурку», в ущелье тачку катит резво. Из бочки сделал враг народа полноразмерную пилу. Сквозь щель меж досками в углу позёмка веет как свобода. Мы – избранные на пиру, адепты нового восхода. Пришла бумага от начлага: не выдал норму – будешь труп, и в голове железный щуп - твой избавитель, доходяга. В кармане коченеет фляга, и чёрный дым летит из труб. На праворульном крузаке мы едем иультинской трассой. Мхом, шикшей поросли террасы, щебёнка светится в реке. Лежит валун розовомясый, бульдозер спит невдалеке. Давно заброшен Иультин, мы купим олово в Китае, геолог отдохнёт в Паттайе – быть может, даже не один. Свою Чукотку облетая, смеётся ворон-властелин.

÷÷÷ По мелководью гуляют чайки, гуляют тёти в Эгвекиноте, несут продукты в пакете-майке. Уходят годы, как теплоходы, как будто не было ничего. Уходят дети на СВО. Два старых чукчи плетут масксети в эгвекинотской библиотеке. Тоскует чайка о человеке. Гостят писатели на квартире. И в верхнем мире, и в нижнем мире сейчас решается, кто кого. Уходят внуки на СВО. Вы заходите, мы поболтаем, предложим виски, напоим чаем. В осенний день на краю страны такие женщины нам нужны. Заварим чаю «Принцесса Нури». Вершины светятся в контражуре, впадают реки в Залив Креста, как будто не было ни черта. Другие годы, другие дети. Остался юноша на портрете, и в небе обведена в кружок звезда, которую он зажёг.

÷÷÷ Напротив дома – бар «Другое место», мне говорили, там из года в год то сыщется пропавшая невеста, то чей-то муж бесследно пропадёт. Ночами ухо делается чутче, берётся различать полутона. Под утро мимо дома ходят чукчи, отведавшие хлебного вина. По городу, потом по тундре топкой они идут, как долгий дождь идёт, единственной, неразличимой тропкой – морзверобой и с ним оленевод – в страну весны, где корюшки навалом, в страну, где шикшу вёдрами берут, где золото блестит за перевалом и втрое платят за всегдашний труд. Бессонница несносна, как щекотка, и память занимает место сна. Пока я не приехал на Чукотку, я и не знал, что ты мне так нужна. «Что за погода там, какие планы?» - ты пишешь из далёкого вчера. Встречают баржу чёрные бакланы и салютуют нерпам катера.

÷÷÷ Был поход за зипунами. Помню, было хорошо. Кто-то вышел вместе с нами, а обратно не дошёл. Много злата взяли, шёлка, да всего не увезти. Пароварка, кофемолка потерялись по пути. Трюм сокровищами занят, перегрузим – и ко дну. Даже выбросили за борт шемаханскую княжну. А потом случилось горе - закрутил водоворот и вокруг не наше море, а чужая бездна вод. Неприятен, безобразен вид незнамых берегов. На корме сам Стенька Разин молит дедовских богов. Слышен хор сладкоголосый, из ушей сочится гной и гранитные колоссы в дымке движутся стеной. Режет волны перемычка между двух материков, и рокочет перекличка одноглазых пастухов. И уже не надо злата удалому казаку, и чужого шоколада, и чужого кофейку. Только дом увидеть снова, только б – не поверишь сам – кромка берега родного полоснула по глазам. Помню, был поход за шерстью, путь искали по 2ГИС. Привезли из путешествий гробик, сделанный из гильз. А куда девались парни? Говорили не по лжи, что небесные пекарни выпекают им коржи. А куда девались парни? Вот вопросов всех вопрос. В мыловарни ли, в свинарни ветер их загнал, унёс. Разнесло по белу свету золотые семена. Я не знаю, кто ты, где ты, шемаханская княжна?

÷÷÷ Человек в гостях у серой утки уплетает с вишней пирожки. Он сидит уже вторые сутки за столом, исполненный тоски. Он в её подводное жилище заглянул, слегка навеселе. Он доволен и питьём, и пищей, отчего ж ему не по себе? Не ответят уточкины дети, постоялец тоже как немой. Человек в гостях на этом свете, почему ж не хочет он домой? Знай поди, там холодно ли, жарко, и какая ждёт его родня. «Трёх миров крылатая товарка», - шепчет он, – «не выгоняй меня».

÷÷÷ Гляжу в окно - и очень рад, что впереди маячит лето и что во мне ещё не чтят большого русского поэта. На том или на сём углу не говорят, что так хотели воздать мне честную хвалу, но не успели, не успели. Пускай вокруг других могил они толпятся виновато. Тому, кто зиму пережил, не нужно их благого мата. Жизнь движется к такому дню, когда живущий равен Богу и обнимает, как родню, кузнечика и недотрогу. (17.02.22)

÷÷÷ Мы поддерживали армию и флот, записались мы в Осоавиахим, только вместе с нами увязался крот, оказался он товарищем плохим. Мой напарник, состоявший из земли, был разрыт, насквозь проеден был кротом. Наши девочки вздохнули и ушли, отложили, видно, танцы на потом. Был весёлым пионерский наш отряд, собирали во дворах металлолом, лягушат спасали, гладили котят, но коварно были выданы кротом. К нам пришёл под вечер главный полицай, отобрал значки и марки отобрал. На вожатой, помню, не было лица: не лицо, а грунт, отсыпанный в отвал. Где-то наши бьются, слышишь ты, не спи! Пулемёты просят огненной воды. Где-то наши отступают по степи, оставляя маков яркие следы. Города плывут по небу кверху дном. Как баркас, перевернулись времена. Что ж нас к койкам примотало тяжким сном наподобье сыромятного ремня? В коридоре травят байки, гнут понты, сыплет радио посулами щедрот, и с букетиком куриной слепоты, улыбаясь, надо мной склонился крот.

÷÷÷ Капитан приходит с мороза, приносит бутылку вина. Поставь её, где салат «мимоза». Как звенят его ордена! Не изобразит Вермеер такого блеска паркетной доски. Это мы, русские, так умеем. На коленях с пятницы синяки. А вот уже и молодожёны: поцелуи со вкусом льда. Отдалённые гарнизоны, закрытые города. Была ли на сердце ранка? Не видать теперь ничего. Генерал умирает от рака в госпитале МВО. Жизнь прожита правильно, как завещал Ильич. Дача в Старой Купавне, автомобиль «москвич». На даче – студенческие пиры, струны рвёт молодёжь. На колокольчики и шары спускается ёлочный дождь.

÷÷÷ В древесном цирке Чинизелли постелен лиственный палас и зайцы скачут через ели. Вот осень нас и дождалась. Застенчива, как дебютантка, стоит под маленьким зонтом. Совсем ещё не та вакханка, которой сделалась потом. Не та, хлеставшая до мяса дома, деревья на пути. Не та, к которой ловеласы уже боялись подойти. Ещё её не отпевали, не падал снег сороковин. Ещё её не забывали среди зеленых луговин. Ещё досады и печали не просветлели, как стекло.  А вон смотри-ка, не она ли? Как будто жизни не прошло. Стоит и держит жёлто-красный опознавательный букет для первого, кто скажет: здравствуй, и сколько зим, и сколько лет. Из книги "Война не будет длиться вечно". Где купить книгу? Ozon | Wildberries | Читай-город| Литрес