Posts of Александр Фокин USSResearch

Сегодня увидел пост сразу от двух СМИ с тезисом о том, как историки и блогеры оправдывают сталинские репрессии. Одним из аргументов было то, что в 2026 году на конференции «История сталинизма» не было докладов со словами «террор» и «репрессии». Поскольку я выступал с одним из двух пленарных докладов, пожалуй, скажу, что конференция «История сталинизма» в 2026 году носила название «После Сталина. Советское общество и государство в 1953–1964 гг.», и логично, что авторы докладов рассматривали другие темы, чем в период 1930-х годов. В 2024 году тема конференции была «Советские регионы: политика, экономика, повседневность. 1930–1950-е годы», и логично, что там было больше докладов про репрессии. Но даже в 2026 году была отдельная секция «ЮСТИЦИЯ И ГОСБЕЗОПАСНОСТЬ В УСЛОВИЯХ РЕАБИЛИТАЦИЙ»: Хатанзейская Елизавета Владимировна (Москва) — к.и.н., старший преподаватель Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» Реабилитация не для всех: следственное дело и письма во власть психоаналитика А.Н. Брука, 1937–1956 гг. Степанов Михаил Геннадьевич (Абакан) — к.и.н., доцент кафедры истории Института истории и права Хакасского государственного университета им. Н.Ф. Катанова Феномен реабилитации в контексте восстановления прав поволжских немцев в годы «оттепели»: от надежды к реальности Аблажей Наталья Николаевна (Новосибирск) — д.и.н., главный научный сотрудник Института истории СО РАН Освобождение со спецпоселения и репатриация в страны народной демократии (1953–1958 гг.) Булюлина Елена Владимировна (Волгоград) — д.и.н., доцент, главный архивист Центра документации новейшей истории Волгоградской области Выход архивов из системы НКВД/МВД СССР: предпосылки, проблемы, попытки решения. 1950-е — 1961 г. (По материалам архивных учреждений Сталинградской/Волгоградской области) Кузьминых Александр Леонидович (Вологда) — д.и.н., профессор кафедры гуманитарных и социально-экономических дисциплин юридического факультета Вологодского института права и экономики Федеральной службы исполнения наказаний; профессор кафедры отечественной истории Института социальных и гуманитарных наук Вологодского государственного университета Деятельность региональных органов милиции по борьбе с преступностью и охране общественного порядка в 1953–1964 гг. (на материалах Вологодской области) Тепляков Алексей Георгиевич (Новосибирск) — к.и.н., старший научный сотрудник отдела общественно-политического развития Института истории СО РАН Управление КГБ по Новосибирской области в годы оттепели: по документам партийно-чекистских архивов Шкаревский Денис Николаевич (Москва) — к.и.н., доцент института социальных наук Первого МГМУ им. И.М. Сеченова Минздрава России (Сеченовский университет) К вопросу о ликвидации органов специальной юстиции в 1950-е гг. Кодинцев Александр Яковлевич (Санкт-Петербург) — д.ю.н., к.и.н., главный научный сотрудник, профессор Санкт-Петербургского института Всероссийского государственного университета юстиции (РПА Минюста) Десталинизация советской юстиции накануне судебной реформы 1958 года Красильников Тимофей Сергеевич (Москва) — к.и.н., к.ю.н., доцент кафедры гражданско-правовых дисциплин Российской международной академии туризма, судья в отставке Судебная реформа 1950-х гг. — восстановление законности или формирование новых принципов правосудия Поэтому вряд ли можно сказать, что тема полностью игнорируется. И получается, что авторы материала, вроде бы выступающие за историческую правду, сами не договаривают и лукавят.

Услышал в подкасте «Арзамаса» замечательную историю про то, как в советской деревне комсомольцы заменили икону портретом Ленина, а местные старушки продолжали по привычке креститься. Стало интересно, насколько это исторический анекдот, и я обнаружил статью фольклориста Андрея Мороза «Красный угол без иконы» (2013), где приводится именно такой сюжет. В Архангельской области исследователи записали воспоминание о том, как у входа в церковь на месте иконы Николая Чудотворца повесили портрет Владимира Ильича Ленина. Причем участники этой истории явно получали удовольствие от собственной проделки. Пожилые женщины, приходившие поклониться святому, продолжали креститься перед привычным изображением, хотя там уже находился вождь мирового пролетариата. Мороз вообще пишет об интересной трансформации деревенского красного угла, который в традиционной культуре был главным сакральным пространством дома. После революции иконы начали убирать, иногда принудительно, а на освободившееся место приходили портреты коммунистических руководителей. Причем происходило это и добровольно, поскольку новые политические символы постепенно встраивались в привычную организацию домашнего пространства. Сам Мороз вспоминает, что еще в 1998 году видел портрет Ленина в красном углу деревенской избы в Каргопольском районе. Любопытно, что подобные истории встречаются уже в литературе 1920-х годов. В повести Вячеслава Яковлевича Шишкова «Дикольче» (1929) две женщины впервые приходят в избу-читальню и начинают креститься в передний угол, где висит портрет Ленина. Причем милиционер поместил его в реквизированный киот от иконы Богородицы, а перед портретом продолжала гореть церковная лампада. Получается довольно выразительная сцена, в которой новая советская культура буквально размещается внутри старой религиозной формы. И это вполне соответствовало реальным практикам первых лет советской власти. Историк Павел Геннадьевич Рогозный в статье «Конфликты вокруг икон во время Российской революции и Гражданской войны» (2024) приводит письмо Ленину 1919 года. Автор возмущался тем, что над воротами бывшего Звенигородского монастыря его портрет поместили непосредственно в киот, где прежде находилась икона. По мнению автора письма, подобная замена превращала изображение революционного руководителя в объект религиозного почитания, чего сам Ленин едва ли мог желать. Но самое замечательное, что эта история получила неожиданное продолжение уже в XXI веке. В сентябре 2025 года в городе Ревде Свердловской области после реставрации установили памятник Ленину, и в интернете разошлось видео, на котором пожилая женщина крестится перед монументом со словами: «Слава тебе, Господи, что поставили!» Когда снимавший видео мужчина напомнил ей о борьбе Ленина с церковью, она совершенно спокойно ответила: «А в душе-то он верил!»

Транснациональная история жилья В истории советского города есть две интересные исследовательские линии. Первая связана с тем, как при создании советского массового жилья заимствовался европейский архитектурный опыт, который затем перерабатывался с учетом социалистических представлений об организации повседневной жизни. Вторая касается уже нашего времени и вопроса о том, что делать с советским архитектурным наследием, поскольку многие здания продолжают использоваться, хотя социальные отношения, для которых они проектировались, давно изменились. А тут прочитал интересную статью китайских коллег Идань Лю, Ипин Чжан и Ай Чэн Living with(in) Socialist Heritage Space. Они исследуют рабочие жилые кварталы Харбина, построенные в 1950-е годы под советским архитектурным влиянием. Получается любопытная транснациональная история: идеи организации массового жилья перемещаются из Европы в СССР, приобретают там новые формы, затем переносятся в социалистический Китай, где встраиваются в собственную систему организации труда и быта. А спустя несколько десятилетий эти здания становятся материалом уже для городской антропологии. В Харбине советские архитектурные решения оказались связаны с китайской системой даньвэй, при которой промышленное предприятие обеспечивало работников жильем и отвечало за значительную часть повседневной инфраструктуры. Пространство общежитий предполагало коллективное использование кухонь и санитарных помещений, а сама планировка закрепляла определенную модель социальных отношений. Однако уже с конца 1950-х годов общежития, первоначально предназначавшиеся для одиноких рабочих, начали заселять семьями, что постепенно изменяло способы использования зданий. Исследователи сопоставили исторические чертежи и документы о заселении с результатами архитектурных обследований 2020-2021 годов. Всего изучили 19 зданий, из которых 17 удалось включить в количественное сравнение, а с 36 информантами провели интервью. Причем меня особенно заинтересовал метод: пространство каждого дома разделили на частное, коллективное и используемое ограниченной группой жильцов, после чего проследили, как менялись границы между этими категориями. Результат оказался достаточно выразительным. В девяти бывших рабочих общежитиях доля частного пространства выросла с 62,3 до 68,9%, тогда как площадь коллективного пользования сократилась. В семейных многоквартирных домах изменения оказались гораздо скромнее. И дело здесь преимущественно не в строительстве новых площадей, а в перераспределении уже существующих помещений. Особенно интересны конкретные истории перестроек. В некоторых общежитиях жильцы отгораживали концы общих коридоров, превращая их в дополнительные комнаты. Иногда приходилось устраивать новые входы, поскольку прежние проходы включались в частное пространство. В одном из домов семьи оборудовали собственные кухни и санузлы, стремясь избавиться от постоянной необходимости согласовывать повседневные действия с соседями. Жители первых этажей присоединяли участки двора, устраивая небольшие огороды или хозяйственные пристройки. За этими изменениями хорошо видна постепенная трансформация коллективистской архитектуры. Первоначальный проект предполагал определенный порядок совместной жизни, однако сами жильцы, приспосабливая помещения к потребностям семьи, фактически переписывали его. Причем подобные изменения происходили задолго до окончательного перехода китайской экономики к рыночным отношениям, хотя последующие реформы заметно расширили возможности распоряжаться жилым пространством. Можно предположить, что сокращение коллективных помещений неизбежно разрушало соседские отношения, но полевые наблюдения показывают более сложную ситуацию. Один из информантов жаловался на постоянную смену жильцов, из-за которой исчезало желание знакомиться с соседями. Однако в другом случае исследователи обнаружили, что ресторан, устроенный на первом этаже бывшего жилого здания, стал местом неформального общения. Местные жители приходили туда посидеть и поговорить, даже ничего не покупая, а столиками на улице пользовались до тех пор, пока они не требовались посетителям. Получается интересная перемена: пространство, первоначально принадлежавшее социалистическому коллективному быту, постепенно приватизируется, но отдельные коммерческие помещения начинают выполнять общественные функции. Причем эти функции возникают благодаря повседневным договоренностям, а не предписаниям архитектора. Отсюда возникает еще один вопрос, связанный с сохранением архитектурного наследия. Авторы предлагают рассматривать подобные здания как живое наследие, историческая ценность которого заключается также в практиках использования пространства. Но если попытаться восстановить первоначальную планировку общежития, придется ликвидировать часть кухонь и комнат, которыми люди пользовались десятилетиями. Сохранение исторической архитектуры в таком случае может непосредственно ухудшить условия жизни ее обитателей.

Культурное воскресение На днях из жизни ушёл Патрик Стюарт. Большинство знало его по ролям профессора Ксавьера или капитана Пикара, некоторые, возможно, видели его театральные работы, например в «Ожидании Годо». Но в 1974 году он сыграл не кого-нибудь, а Владимира Ильича Ленина. Это был мини-сериал BBC «Падение орлов». Сериал охватывает исторический период с 1848 по 1918 год и рассказывает о падении правящих династий в Австро-Венгрии (Габсбурги), Германии (Гогенцоллерны) и России (Романовы).

Любопытная статья Михаила Николаева «Сделана отметка на стакане»: к истории распития на троих в послевоенном СССР вышла в недавнем номере «Неприкосновенного запаса». В ней рассматриваются по большей части известные сюжеты, но они удобно собраны в одном тексте, позволяя проследить, как обычная практика употребления алкоголя превратилась в один из самых узнаваемых символов советской повседневности. Существует довольно распространенная версия, согласно которой обычай соображать на троих появился благодаря Никите Хрущеву, точнее, постановлению ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 15 декабря 1958 года. Тогда власти ограничили продажу крепкого алкоголя в заведениях общественного питания, а ресторанные цены на водку выросли. В результате желающие выпить переместились из привычных заведений в подъезды и дворы, где покупка целой бутылки для одного человека была экономически невыгодной. Гораздо удобнее оказалось найти двух собутыльников и сложиться по рублю. Однако Николаев показывает, что традиция появилась значительно раньше. Уже в стихотворении Николая Глазкова 1946 года упоминается человек, который собирается выпить поллитра на троих. Еще один любопытный пример обнаруживается в повести Владимира Тендрякова «Охота», действие которой происходит в 1948 году. Там незнакомец предлагает писателю Александру Фадееву присоединиться к компании с вопросом «Башашкиным будешь?». Для современного читателя шутка требует объяснения: футболист Анатолий Башашкин играл под третьим номером, поэтому его фамилия превращалась в своеобразный пароль для поиска третьего участника выпивки. Правда, поскольку повесть была написана значительно позднее описываемых событий, этот пример требует определенной осторожности. Получается, что антиалкогольная кампания 1958 года скорее способствовала распространению уже существовавшего обычая, чем породила его. Тем более что сама экономика распития была довольно рациональной. После денежной реформы поллитровая бутылка водки стоила 2 рубля 87 копеек, а значит, трое участников, скинувшись по рублю, получали примерно по 167 миллилитров. К тому же бутылки меньшего объема регулярно оказывались в дефиците. История маленькой тары вообще заслуживает отдельного внимания. В первом номере «Крокодила» за 1966 год появился большой фельетон о программисте Сидорове, который хотел купить немного водки, но, объехав пол-Москвы в поисках четвертинки, оказался вынужден искать собутыльников. Журналисты выяснили, что Министерство торговли давно требовало увеличить выпуск маленьких бутылок, однако производство зависело от других ведомств. Стекольные заводы не справлялись с заказами, часть продукции уходила в брак, а согласование между министерствами затягивалось. В результате недостаток подходящей упаковки становился фактором формирования своеобразной социальной практики. Были и другие технические сложности. Например, требовалось найти стакан, желательно достаточно вместительный, чтобы можно было разделить бутылку поровну. Поэтому стаканы нередко исчезали из автоматов с газированной водой. В выпуске киножурнала «Фитиль» 1967 года даже утверждалось, что за предыдущий летний сезон в Москве похитили миллион стаканов. Понятно, что к статистике из сатирического киножурнала надо относиться осторожно, но сама проблема явно была достаточно узнаваемой. А в рассказе Эдуарда Кочергина описывается целая технология справедливого распределения водки «по булям». Опытные участники определяли объем жидкости по характерным булькающим звукам, возникавшим при переворачивании бутылки. Считалось, что в поллитровке содержится 21 такой «буль», поэтому каждому участнику полагалось ровно семь. Получается своеобразная народная метрология, возникшая из необходимости поделить ограниченный ресурс без специальной мерной посуды. Свое место эта практика заняла и в авторской песне. Владимир Высоцкий неоднократно обращался к сюжету поиска третьего, а Александр Галич еще в 1966 году написал «Вальс Его Величества, или Размышления о том, как пить на троих». К началу 1970-х годов выражение превратилось в устойчивый культурный мем.

Иногда мне кажется, что со своих лекций я уношу больше, чем студенты. По замыслу учить должен я, а на деле выходит, что в аудитории я в первую очередь учу самого себя. Так случилось на недавнем занятии по НЭПу. Когда речь заходит о советских экономических реформах, особенно поздних, от косыгинской до горбачёвской, обычно звучит одно объяснение их пробуксовки. Руководство страны боялось, что экономическая свобода потянет за собой политическую. Разрешишь хозрасчёт и элементы рынка, а следом начнутся разговоры о многопартийности, свободе слова и прочих материях, которые для партийного руководства были куда страшнее падения производительности труда. Но НЭП показывает ровно обратную картину. С точки зрения экономики это был огромный шаг назад от военного коммунизма. Продразвёрстку сменил продналог, разрешили частную торговлю и мелкое производство, вернулись деньги и рынок, иностранному капиталу предложили концессии. Появилась целая социальная группа нэпманов, которых советская сатира высмеивала с особым удовольствием, но которые реально торговали, богатели и обставляли квартиры. Ещё несколько лет назад за такое можно было угодить под расстрел как спекулянт. И при этом государство никакой слабины в политике не дало. Наоборот, именно в 1920-е годы контроль становится жёстче и, что для историка ещё интереснее, системнее. Посмотрите на революцию и Гражданскую войну. Власть там действовала в ручном режиме, импровизировала, отвечала на каждый новый вызов по ситуации. Чрезвычайная комиссия так и называлась, потому что задумывалась как орган временный, рождённый обстоятельствами. А в 1922 году ВЧК упраздняют и создают ГПУ, через год превращённое в ОГПУ. Возглавлял его тот же Дзержинский, однако смысл перемены был в другом: репрессивный аппарат из чрезвычайного становится постоянным, встроенным в нормальную, мирную государственную жизнь. Дальше больше. В том же 1922 году появляется Главлит, и цензура обретает собственное ведомство со штатами и инструкциями. Принимается Уголовный кодекс РСФСР с разделом о контрреволюционных преступлениях. Складывается пенитенциарная система, а на Соловках в 1923 году открывается лагерь особого назначения. Летом 1922 года проходит показательный процесс над эсерами, осенью из страны высылают философов, историков, экономистов на знаменитых «философских пароходах». Внутри самой партии происходит то же самое. Профсоюзная дискуссия 1920–1921 годов была, пожалуй, последним большим открытым спором большевиков, где разные платформы спорили на равных. Завершилась она на X съезде, на том самом, который и объявил переход к НЭПу. Там же приняли резолюцию «О единстве партии», запретившую фракции. Принцип демократического централизма с этого момента всё больше означал централизм и всё меньше демократию. Отсюда и вывод, к которому мы пришли на занятии. Связь между экономической и политической свободой вовсе не работает автоматически. Её можно разорвать, если власть заранее понимает, где проходит граница допустимого, и выстраивает под эту границу аппарат. Большевики в 1921 году это сделали сознательно: отпустили экономику, чтобы выжить, и тут же построили государственную машину, которая позволяла держать под контролем всё остальное. Позже, когда НЭП станет не нужен, эта машина окажется очень кстати. Свернуть рынок в конце 1920-х удалось быстро и сравнительно легко, потому что все инструменты для этого были выстроены как раз в годы, которые мы привыкли вспоминать как время относительной свободы.

Довлатов что-то знал: — А хочешь, я тайну скажу? — неожиданно выговорил Ерохин. — Хочешь, скажу тайну, от которой позеленеешь. Только — чтобы никому... — Знаю я ваши тайны. Кабур роете под хлеборезку. — Кабур — это что... Ну, хочешь, скажу? Тебе одному, как другу. Вот слушай: я по матери — Эпштейн... — Эпштейн, — недоверчиво прищурился Замараев, — видали мы таких Эпштейнов... Да ты — фоняк, как и не мы... А если ты Эпштейн, зачем сидишь по хулиганке? Зачем не по торговой части шел? — В отца, — коротко пояснил Ероха. — Эпштейн, — повторял Замараев.

Сейчас многие блогеры рекламируют возможность за деньги получить ВНЖ или гражданство другой страны, причем иногда складывается впечатление, что достаточно заплатить нужную сумму и можно уже собирать чемоданы. Но, оказывается, подобные услуги пользовались популярностью еще сто лет назад, в первые годы советской власти. В книге Клаудио Ингерфлома обнаружил замечательную историю, которая произошла в Псковской губернии осенью 1920 года. В октябрьском докладе НКВД сообщалось, что в губернии развернули бурную деятельность некие «эстонские лжеконсулы», предлагавшие всем желающим оформить эстонское гражданство за три тысячи рублей. Идея оказалась довольно привлекательной для местных жителей, поскольку иностранное гражданство, как они полагали, позволяло уклониться от призыва в Красную армию, а при удачном развитии событий еще и перебраться в соседнюю Эстонию. Причем спрос на услугу оказался настолько высоким, что дело дошло до коллективных решений. Как отмечалось в докладе, население «повально бросилось к ним», а в некоторых деревнях крестьянские сходы решили в полном составе принять эстонское гражданство. Конечно, речь шла о мошенниках, но сама популярность подобного предложения довольно хорошо показывает настроения населения приграничных территорий в условиях Гражданской войны.

Из «Золотого телёнка» Ильфа и Петрова в русский язык ушло выражение «контора „Рога и копыта“». Так до сих пор называют учреждение, которое существует на бумаге, имеет вывеску, печать и штат, но чем занимается, понять невозможно. Остап Бендер открыл свою контору ради собственных целей, и читатели 1931 года прекрасно узнавали в ней знакомую советскую реальность. Однако есть история, согласно которой подобная организация появилась и вне романа, причём с куда более смелым профилем деятельности. Называлась она «Всесоюзный трест по эксплуатации метеоритных металлов». Рассказ об этом тресте сохранился в воспоминаниях американского инженера Зары Виткина, работавшего в СССР в 1932–1934 годах. Однажды вечером его собеседником оказался редактор «Крокодила», которого Виткин называет Бельским, и тот поведал о необычном эксперименте. Группа сатириков решила выяснить, насколько советские хозяйственные учреждения доверяют правильно оформленной бумаге, и получила на это одобрение Лазаря Кагановича. Первым препятствием стала печать. Изготовить штамп для несуществующего учреждения было нельзя, поэтому экспериментаторы три дня подряд печатали в «Вечерней Москве» объявление об утрате печати треста, после чего с газетными вырезками явились в мастерскую и попросили сделать дубликат. Дубликат сделали. У организации, которой никогда не было, появилась самая настоящая печать. Дальше пошли бланки, где руководителями треста значились персонажи русской классики, и письма на предприятия с предложением металлов, добытых из метеоритов. Отдельно сообщалось, что трест заранее знает, где и когда в Средней Азии упадут небесные тела. Предприятия откликнулись. Мебельный трест вызвался обставить контору, автомобильный предложил машины в счёт будущих поставок, а трест граммофонной промышленности, позаботившись об участниках экспедиций, обещал снабдить их граммофонами и пластинками, дабы скрасить суровый пустынный быт. С этой пачкой официальных ответов организаторы пришли в Госбанк и, по словам рассказчика, получили деньги на расширение дела. Остановил их заместитель наркома тяжёлой промышленности, к которому они явились с проектом завода по переработке метеоритного сырья. Чиновник заподозрил неладное, запер посетителей в кабинете и вызвал ОГПУ. Комизм развязки, как уверял Бельский, состоял в том, что арестованные сами были сотрудниками ОГПУ. Публиковать разоблачение Каганович запретил: слишком много ответственных хозяйственников успели проявить доверчивость. Теперь о главном. Вся эта история держится на одном свидетельстве. Виткин передаёт рассказ, услышанный им от советского знакомого, а мемуары вышли только в 1991 году, уже после смерти автора. Поэтому участие Кагановича, деньги Госбанка и чекисты-розыгрышники остаются в разряде хорошего рассказа, а не установленного факта. Хотя, признаться, если бы такого треста не было, его стоило бы выдумать. Ильф и Петров, собственно, так и сделали.

Бывает такое, открываешь книгу, а там статья, которую должен был написать ты, но тебя уже опередили. Именно так у меня получилось со сборником Soviet Myth in Post-Soviet Russia, где обнаружился текст Алексея Семененко Inside Lapenko: Alternative Soviet Mythologies, посвященный сериалу «Внутри Лапенко» и тому, как через него конструируется образ советского прошлого. Правда, довольно любопытно устроен сам текст, поскольку значительная его часть посвящена попытке объяснить иностранному читателю, кто такие Инженер, Журналист или Роза Робот и почему все происходящее на экране должно быть смешным. На мой взгляд, задача заранее обречена на неудачу. Гораздо интереснее исследовательская часть статьи, где Семененко рассматривает вселенную Лапенко как особый способ конструирования исторического времени. Антон Лапенко родился в 1986 году, а Алексей Смирнов в 1983-м, поэтому их представления о позднем СССР складывались преимущественно из детских впечатлений. Для описания этого эффекта Семененко использует понятие ухронического хронотопа. Ухрония предполагает существование воображаемого исторического времени, в котором привычная хронология перестает действовать. В мире Лапенко позднесоветский научно-исследовательский институт спокойно сосуществует с криминальными группировками из фильмов 1990-х, телевизионными экстрасенсами и культурными образами следующих десятилетий. Получается своеобразная альтернативная история, где СССР никогда окончательно не закончился, а девяностые наступили внутри него. Одновременно девяностые получают неожиданную реабилитацию, поскольку именно оттуда сериал заимствует значительную часть своей энергии. Криминальный кинематограф и музыкальный андеграунд становятся материалом для творческой игры, а сама эпоха предстает пространством непредсказуемости, в котором возможны самые невероятные события. Семененко видит здесь альтернативу привычному рассказу о девяностых исключительно как о времени хаоса и распада. Для объяснения подобного отношения к прошлому автор обращается к концепции Сергея Ушакина о ностальгии из вторых рук. Человек может испытывать эмоциональную привязанность к эпохе, которую практически не застал, поскольку знакомится с ней через оставшиеся предметы и чужие воспоминания. Старый дисковый телефон или советская мебель начинают восприниматься как свидетельства особого мира, причем историческая достоверность оказывается менее существенной, чем возможность узнавания. Особенно показателен в этом отношении четвертый сезон, вышедший в конце 2023 года. Действие переносится в 1966 год, когда герои оказываются детьми в пионерском лагере. Семененко обращает внимание, что вместе с изменением времени исчезает значительная часть художественных приемов первых сезонов. Псевдодокументальная манера и эстетика запустения уступают место традиционной комедийной стилизации под советское детское кино. По мнению автора, сериал тем самым сближается с обычной ностальгической продукцией, от которой первоначально довольно сильно отличался. Мне же кажется, что главный исследовательский потенциал этого сюжета связан с вопросом о том, как люди, не имевшие полноценного взрослого опыта жизни в СССР, создают собственное советское прошлое. Причем особенно интересно, что это прошлое складывается из культурных воспоминаний, первоначально принадлежавших разным поколениям, но благодаря интернету объединенных в единое пространство узнавания. И здесь я бы пошел несколько дальше Семененко, поскольку «Внутри Лапенко» интересно изучать не столько как законченный сериал с определенной авторской концепцией, сколько как материал для цифрового фольклора. Отдельные персонажи и эпизоды продолжают существовать вне первоначального сюжета, превращаясь в мемы и самостоятельные культурные образы. Историческое время в такой ситуации окончательно теряет устойчивые границы, а советское прошлое превращается в своеобразный конструктор, из которого новые поколения собирают собственные версии истории.

Культурное воскресенье 2 Коллеги из Еврейского музея придумали, по-моему, очень интересный формат музейной рефлексии. Они предлагают взглянуть на постоянную экспозицию немного с другой стороны и разобраться, как устроены музейные инсталляции, какие исследовательские идеи стоят за ними и почему для рассказа об истории были выбраны именно такие художественные и технические решения. Мне кажется, это интересный подход, поскольку обычно посетитель видит уже готовую экспозицию и редко задумывается о том, сколько исследовательской и творческой работы скрывается за отдельной инсталляцией. А здесь появляется возможность заглянуть в музейную кухню и поговорить о том, как историческое знание превращается в пространство, изображение и мультимедийный рассказ. Исследовательский центр музея запускает серию встреч, в которых лекции специалистов будут сопровождаться небольшими экскурсиями по постоянной экспозиции. 28 октября будут обсуждать инсталляцию «Отчет Давида Бен-Гуриона» и историю Всероссийской сельскохозяйственной и кустарно-промышленной выставки. 4 ноября разговор пойдет о еврейских миграциях, а лекция будет посвящена истории еврейских общин Южной Африки. В дальнейшем планируются встречи об инсталляциях, посвященных хасидизму (29 ноября) и Талмуду (2 декабря). На 9 декабря запланирован разговор об инсталляции «Прожектор. Танк Т-34 и самолет У-2», а 16 декабря — о еврейской кухне. Подробности этих лекций музей объявит позднее. Приятный бонус: по билету на лекцию можно бесплатно попасть на экскурсию по постоянной экспозиции. Мне кажется, такой формат особенно интересен тем, кто привык смотреть на музей как на способ говорить о прошлом и хочет лучше понимать, как именно создается этот разговор.

Культурное воскресенье Я уже рассказывал про музей «Слово» на ВДНХ, но хотел поговорить об отдельном проекте внутри основной экспозиции. Помимо письменных текстов, создатели стремятся показать и устное слово: они оформили отдельную комнату, составив её из советских вещей, например, шкафов и комодов. Если открыть дверцу, звучит одна из детских страшилок. Думаю, многие помнят эти истории про чёрную руку и гроб на колёсиках. На мой взгляд, это отличная идея, демонстрирующая, как можно сейчас работать в музейном пространстве, чтобы это не превращалось в пыльную старину.

ИИ-контент постепенно заполняет все возможные медиа, причем иногда получается вполне достойный результат, а иногда откровенный нейрослоп, от которого уже довольно трудно спрятаться. И вот на этом фоне, как мне кажется, начинает возрастать интерес к человеческому творчеству, особенно к вещам, за которыми стоит конкретный автор со своими навыками и собственным представлением о прекрасном. Любопытно, что нечто похожее происходило в конце XIX века, когда развитие машинного производства и появление массовых товаров неожиданно вызвали интерес к ремеслам, которые сама индустриализация постепенно вытесняла. Наиболее известным выражением этой тенденции стало английское движение «Искусства и ремесла» (Arts and Crafts), хотя похожие процессы происходили и в других странах. Например, в России можно вспомнить Абрамцевский художественный кружок, участники которого обращались к народным ремесленным традициям, пытаясь на их основе создать новый художественный язык. И если вы еще не были в московском доме-музее Виктора Михайловича Васнецова, то очень советую туда сходить, поскольку там хорошо видно, как подобные представления о красоте могли воплощаться в архитектуре и повседневном быте. Английский художник и дизайнер Уильям Моррис активно обращался к средневековому искусству, переосмысляя старинные орнаменты для оформления интерьеров. Его обои и ткани должны были возвращать повседневным вещам художественную ценность, утраченную, по мнению сторонников движения, в условиях массового машинного производства. Правда, здесь возникало довольно забавное противоречие. Сам Моррис придерживался социалистических взглядов и мечтал о преобразовании общества, однако созданные в его мастерских предметы оказывались настолько дорогими, что позволить их себе могли преимущественно состоятельные покупатели. Получалось, что эстетическая реакция на массовое производство приводила к появлению нового рынка элитарного потребления. И вот здесь мне интересно сравнить этот опыт с советскими художественными экспериментами 1920-х годов, прежде всего с ВХУТЕМАСом. Там тоже пытались переосмыслить отношения между искусством и производством, но исходная логика была во многом другой. Художник должен был участвовать в создании новой материальной среды, рассчитанной на массового потребителя. Новая эстетика предполагалась доступной обычному человеку, поэтому особое значение приобретали промышленное производство и разработка вещей, пригодных для повседневного использования. При этом советские конструктивисты вовсе не собирались отказываться от профессионального мастерства. Напротив, обучение во ВХУТЕМАСе предполагало серьезную работу с материалами и изучение их свойств, поскольку художественный замысел необходимо было соединить с технологическими возможностями производства. И вот теперь мне интересно, как представители этих двух художественных традиций отнеслись бы к нейросетевой генерации изображений. Для последователей Морриса она, вероятно, стала бы очередным свидетельством того, как техника вытесняет человеческое мастерство. А вот для советских конструктивистов, которые постоянно экспериментировали с новыми технологиями и стремились сделать визуальную культуру массовой, нейросети могли бы оказаться вполне привлекательным инструментом. И все же мне нравится представлять, как Александр Михайлович Родченко, который так увлеченно экспериментировал с фотографией и фотомонтажом, получил бы доступ к современным генеративным моделям. Возможно, он довольно быстро освоил бы нейроискусство и стал бы объяснять коллегам, что теперь художник должен работать уже с новой машиной производства изображений.

Многие из вас, как и я, выросли на «Героях III». И что приятно: игра не застыла в прошлом. Энтузиасты до сих пор делают моды, выходят новые фракции, и это уже не ностальгия, а живая штука. Были бы у меня навыки геймдева, я бы сделал советскую фракцию. И вот там точно было бы такое здание. Проект памятника Ленину в древнеегипетской стилистике. Автор Иосиф Григорьевич Лангбард, около 1931 года. Монумент хотели поставить в Ленинградском торговом порту. Ильич опирается руками на две стелы с рельефами Маркса и Энгельса. Ну честно, это же готовое чудо-здание для города.

Давно не писал истории из надзорных производств прокуратуры по антисоветским делам. Все, кто читал и смотрел «Золотого телёнка», помнят схему с детьми лейтенанта Шмидта. Историки показывают, что такие истории реально существовали. Был брат Луначарского, был фальшивый председатель Узбекского ЦИК, был человек, который, согласно документам, вступил в партию в возрасте 4 лет и т. д. А вот в 1956 году в Ялте объявился сын Троцкого. У Троцкого действительно было два сына, Лев и Сергей Седовы: один умер на операционном столе (есть версия, что не без помощи НКВД), другой был расстрелян. Любопытно, что в середине XX века мы видим механизм, характерный для XVII века, ведь помимо известных двух Лжедмитриев было множество менее заметных, и в большинстве случаев они «раскрывали» свою личность после обильных возлияний алкоголем. Но так было бы занятно увидеть, как лже-Троцкий собирает в Ялте сторонников для похода на Москву. Парадоксально видится и агрессия со стороны сына Троцкого в адрес евреев: тут можно сказать, либо партбилет положите, либо трусы наденьте.

22 октября в 19:00 в Музее «Гараж» пройдет экскурсия по архиву Музея «Гараж»: «От Всероссийской сельскохозяйственной и кустарно-промышленной выставки 1923 года до «Гаража»: архив архитектора Щусева». В 2018 году Музей «Гараж» приобрел архив главного архитектора I Всероссийской сельскохозяйственной и кустарно-промышленной выставки 1923 года Алексея Щусева — собрание планов, чертежей, эскизов и документов, рассказывающих о создании одного из самых амбициозных выставочных проектов СССР начала 1920-х годов. Участники смогут увидеть оригинальные планы павильонов выдающихся архитекторов Федора Шехтеля и Константина Мельникова, эскизы росписей художницы-авангардистки Александры Экстер, познакомиться с единственным сохранившимся павильоном выставки — «Машины и орудия» (с 1935 года «Шестигранник») — и проследить непрерывную историю: от первых построек на территории будущего Парка Горького до появления здесь Музея «Гараж». Экскурсия подготовлена экскурсоводом Музея «Гараж» Юлией Делюсто совместно с хранителем архива Алексея Щусева Анной Дикович. Билет можно приобрести по ссылке.

РНФ подвёл итоги конкурса малых научных групп, по результатам которого поддержку получат 853 проекта. Я решил из любопытства посмотреть, какие исследования победили в области социальных и гуманитарных наук, а особенно,что сейчас изучают историки. Для начала немного статистики. В проанализированном мной фрагменте списка из 207 проектов лидирует Вышка с 20 победителями, следом идёт СПбГУ с 13 проектами, а третье место занимает Институт мировой литературы РАН с 7 проектами. Если брать исключительно университеты, то следующую строчку делят Томский государственный университет и Русская христианская гуманитарная академия, у которых по 6 проектов. Всего я насчитал 49 исследований по истории и археологии, а если учитывать смежные направления, включая историческую филологию и интеллектуальную историю, получится уже 76 проектов. Какие темы оказались наиболее востребованными? Довольно заметное место занимает археология и древняя история, на которые приходится 13 заявок. Здесь особенно активно исследуют Сибирь и Алтай, причём всё чаще с использованием методов естественных наук. Другой крупный кластер связан с историей Российской империи, где исследователей интересуют государственные институты и механизмы управления. Отдельное направление образуют история науки и технологической модернизации, а также интеллектуальная история, где довольно много проектов связано с изучением рукописного наследия и подготовкой научных изданий. А вот исследования исторической памяти представлены сравнительно скромно, хотя ещё недавно могло показаться, что именно эта проблематика становится одной из центральных в современной гуманитаристике. Но мне, конечно, было интереснее посмотреть, какой именно Советский Союз собираются исследовать историки. Таких проектов, если учитывать работы с более широкими хронологическими рамками, оказалось около 20. И тут обнаружилась любопытная закономерность. Особенно популярна история советской науки и технологической модернизации. Есть исследование научно-производственных объединений в 1960–1980-е годы, проект про перенос организационных моделей между университетской и академической наукой, работа об индустриализации Европейского Севера и исследование танковой промышленности. Политическая история СССР выглядит заметно скромнее. Есть интересный проект Сергея Александровича Красильникова об отношениях центра и регионов в 1920–1930-е годы. Михаил Александрович Безнин продолжает изучать формирование советского высшего класса и социальную трансформацию номенклатуры. Из позднесоветских сюжетов моё внимание привлекла заявка Егора Андреевич Федосова о роли локальных сообществ в конструировании коллективных идентичностей в 1945–1985 годах. На этом фоне особенно любопытной мне показалась заявка Александра Александровича Панченко из Европейского университета в Санкт-Петербурге - «Чудотворные технологии»: паранаучные изобретения и теории в СССР и постсоветской России между техноутопией и духовными поисками При этом в названиях практически отсутствуют исследования повседневной политической жизни позднего СССР, механизмов взаимодействия граждан с властью и разнообразных форм общественной активности. Впрочем, здесь сказывается и ограниченность самого метода анализа, поскольку за названием проекта может скрываться гораздо более сложная исследовательская программа. Конечно, результаты одного конкурса дают довольно ограниченную картину, тем более что мы видим уже прошедшие экспертный отбор проекты. Но было бы интересно собрать аналогичные данные за десять лет и посмотреть, как менялась тематика исторических исследований. Возможно, такая история грантовой системы рассказала бы нам немало о трансформации самой российской исторической науки.

Прочитал тут интересное обсуждение в канале «Красно-белый Крым» про публикацию исторических источников в интернете. Автор вспоминает, как несколько лет назад на конференции рассказал о желании публиковать документы в сети, а коллеги встретили эту идею скептически. Дескать, какая же это научная публикация, если она выходит вне журнала или сборника документов. И вот я подумал, что мы, кажется, постепенно подходим к довольно интересному изменению самой системы научной коммуникации. У историков есть привычный порядок: провел исследование, написал статью, отправил в журнал, дождался рецензий, внес исправления и через год, а иногда и два, получил публикацию. У этой системы есть вполне понятные достоинства, но скорость обмена идеями явно не относится к их числу. При этом далеко не каждое историческое наблюдение требует полноценной статьи. Нашел любопытный архивный документ, заметил ошибку у коллеги или предложил новую интерпретацию известного сюжета. Почему бы сразу не поделиться этим с профессиональным сообществом? Тем более что иногда из небольшого замечания вырастает гораздо более интересная дискуссия, чем из большой журнальной статьи. И мне кажется, что Telegram уже постепенно становится такой альтернативной площадкой. В каналах коллег появляются вполне серьезные исследовательские наблюдения, а обсуждение может начаться буквально через несколько часов после публикации. Причем иногда к нему подключаются люди, которые в обычной академической жизни встретились бы разве что на конференции. Я бы вообще хотел, чтобы со временем стало нормальным без всякого смущения ссылаться в научных работах на посты коллег в Telegram. Если человек обнаружил неизвестный документ, предложил интересную гипотезу или убедительно разобрал чужую ошибку, то почему его наблюдение становится менее ценным только потому, что опубликовано в мессенджере? Конечно, вопрос проверки источников и качества аргументации никуда не исчезает. Да и проблема сохранности цифровых публикаций остается. Но ведь рецензируемый журнал тоже сам по себе не гарантирует отсутствия ошибок, а хороший пост может содержать вполне полноценное историческое исследование. В общем, мне бы хотелось, чтобы рядом с традиционной, довольно медленной академической системой постепенно складывалась еще одна, более быстрая и открытая. Причем без необходимости каждый раз оправдываться, что обсуждение исторического документа в Telegram тоже может быть частью настоящей научной работы.

Вышла «История Нанкинской резни», и я рад, что коллеги из «Нашего слова» продолжают переводить современную китайскую научную литературу. Это очень похвально. (Социальный рейтинг растёт, кошка-жена, отпуск на Хайнань, партия вручила значок) Дискуссии в западной академии мы знаем неплохо, а вот что думают гуманитарии за Великим китайским файерволом, мне всегда было любопытно. Книга позиционируется как первое цельное изложение событий в Нанкине, написанное нанкинскими учёными. Охват широкий: падение города, сами зверства, попытки иностранцев спасти беженцев и, наконец, суды над военными преступниками. Опираются авторы на архивы и библиотеки разных стран, которые собирала группа китайских и иностранных исследователей под руководством Чжан Сяньвэня из Нанкинского университета. Так что в книге сходятся китайский, японский и западный взгляды. Мне кажется, у этой работы есть и более широкое значение. Она подталкивает пересмотреть привычные хронологические рамки: Вторая мировая началась не в Европе, а в Азии, и Нанкин 1937 года тому весомое доказательство. А дальше по этой логике идут бои у озера Хасан и Халхин-Гол.

При всей симпатии к идее Алексея Попова рассматривать мемориальные конфликты через инструментарий социологии конфликта у меня возникло несколько вопросов, которые я бы предложил в качестве дружеской полемики. Тем более что сама попытка перейти от описания отдельных споров о прошлом к построению исследовательской модели представляется мне весьма продуктивной. Первая сложность связана с эмпирической базой. Приведенные в статье примеры довольно разнородны и выглядят несколько случайно подобранными. Здесь встречаются конфликты вокруг памятников, дискуссии об исторической достоверности и многолетние кампании за признание заслуг отдельных участников войны. Каждый случай интересен сам по себе, однако пока трудно понять, насколько предложенная типология вырастает из систематического анализа материала. При достаточно свободном подборе примеров можно сконструировать практически любую классификацию, а затем найти для каждой категории подходящий исторический сюжет. Вторая проблема касается самих границ мемориального конфликта. Некоторые приведенные случаи, как мне кажется, логичнее рассматривать через более широкую историю борьбы за советскую справедливость. Например, требования присвоить звание Героя Советского Союза или добиться определенного награждения вполне укладываются в советскую практику обращений к власти, когда граждане апеллировали к официально провозглашенным нормам и требовали их последовательного применения. Историческая память здесь, безусловно, присутствует, но далеко не всегда составляет главный предмет противостояния. Возникает риск, что понятие мемориального конфликта окажется настолько широким, что начнет включать практически любое разногласие по поводу исторического события или заслуг человека. Наконец, мне пока не вполне ясно, какие специфические механизмы мемориальных конфликтов можно выявить применительно к советским условиям. Алексей предлагает рассматривать поддерживавшийся государством мемориальный порядок как своеобразную систему управления конфликтами и связывает резкий рост публичных противостояний во время перестройки с разрушением прежних механизмов регулирования. Однако сокращение открытых конфликтов в брежневский период могло означать как успешное согласование интересов, так и ограничение возможностей публично выражать несогласие. Это два существенно разных механизма, которые по внешним признакам могут давать сходный результат. Здесь хотелось бы подробнее разобраться, как именно функционировали советские институты согласования исторической памяти. Когда обращение гражданина превращалось в конфликт? Какие ресурсы позволяли отдельным инициативным группам добиваться пересмотра решений? Почему одни споры годами оставались внутри ведомственной переписки, тогда как другие выходили в публичное пространство? И наконец, насколько мемориальные конфликты отличались по своим механизмам от аналогичных столкновений вокруг распределения жилья, социальной поддержки или признания трудовых заслуг? Мне кажется, именно ответы на эти вопросы могли бы превратить предложенную типологию в полноценную объяснительную модель. Ведь одно дело классифицировать конфликты по предмету разногласий и совсем другое объяснить, как они возникали, развивались и разрешались внутри конкретной политической системы. Впрочем, все эти замечания скорее подтверждают исследовательскую перспективность статьи. Хорошая концептуальная работа ценна еще и тем, что позволяет обсуждать основания классификации и проверять ее на новом материале. И если мы действительно хотим понять позднесоветскую публичность, то мемориальные конфликты могут стать одним из способов увидеть, как граждане пытались влиять на официальную картину прошлого и где проходили институциональные границы такого участия.

Мой коллега Алексей Попов опубликовал в «Вестнике Пермского университета» интересную статью о мемориальных конфликтах в позднем СССР. Причем мне она понравилась прежде всего тем, что автор предлагает определенную исследовательскую модель, с помощью которой можно анализировать конфликты вокруг исторической памяти, а не ограничиваться описанием отдельных случаев. Мы привыкли к выражению «войны памяти», которое активно используется как в публицистике, так и в академических исследованиях. Но Попов справедливо обращает внимание, что далеко не каждый спор о прошлом превращается в войну. Иногда участники вполне согласны в оценке исторического события, но расходятся во мнениях относительно того, кому поставить памятник или как его оформить. Поэтому продуктивнее использовать понятие мемориального конфликта и рассматривать его через инструментарий классической социологии конфликта. Для этого автор привлекает материалы советского периода с 1953 по 1991 год, когда государство стремилось контролировать публичные представления о прошлом, но постоянно сталкивалось с инициативами снизу. Ветераны требовали признания заслуг своих товарищей, краеведы оспаривали официальные исторические версии, а представители творческой интеллигенции конфликтовали с чиновниками из-за памятников. Причем многие подобные противостояния могли продолжаться десятилетиями. Самое интересное в статье, на мой взгляд, предложенная типология, которая строится вокруг трех вопросов. Кого или что помнить? Здесь возникают ценностно-мировоззренческие конфликты, когда участники по-разному оценивают историческое событие или человека. Например, споры о возвращении Ленинграду названия Санкт-Петербург. Сюда же относятся конфликты исторической достоверности, когда официальная версия сталкивается с попыткой восстановить факты. Хороший пример дает статья Владимира Кардина, опубликованная в «Новом мире» в 1966 году, где ставилась под сомнение достоверность привычных рассказов о выстреле «Авроры» и событиях 23 февраля 1918 года. Кому помнить? Этот вопрос связан с конкуренцией институтов и борьбой за право на историческое наследие. Попов приводит историю двух ветеранских сообществ, которые в 1960-1970-е годы продвигали разные версии истории ленинградской Дороги жизни. Одни представляли интересы автомобилистов, другие моряков, причем обе группы обладали влиятельными покровителями и создавали собственные мемориальные проекты. Другой вариант конфликта возникает вокруг принадлежности к определенному историческому событию или статусу. Так, Воронеж, Курск и Ростов-на-Дону добивались признания городами-героями, однако соответствующего решения принято не было. Как помнить? Здесь Попов выделяет сразу три разновидности конфликтов. Нарративные касаются содержания исторического рассказа, вплоть до того, какие имена разрешено упоминать в учебнике или на памятнике. Процессуальные связаны с организацией памятных церемоний. Например, в 1957 году один из старых большевиков просил Хрущева вернуть ветеранов трех революций в число участников парадов на Красной площади. Наконец, эстетические конфликты возникают вокруг художественного решения памятников. Адмирал Филипп Октябрьский, например, крайне резко выступал против внешнего облика мемориала защитникам Севастополя. Эта типология интересна тем, что позволяет разделить ситуации, которые обычно объединяются под общей вывеской борьбы за прошлое. В одном случае речь идет о принципиальном расхождении исторических интерпретаций, в другом за спорами скрывается конкуренция ведомств, а в третьем причиной оказывается художественный вкус. Причем конкретный конфликт вполне может сочетать несколько оснований. Еще один важный сюжет статьи касается того, как советская система управляла подобными противоречиями. Попов вводит понятие «мемориального порядка», под которым понимает систему согласованных и признаваемых государством представлений о прошлом. В брежневское время ее поддерживали через ведомственные обсуждения и разнообразные бюрократические процедуры. Поэтому отсутствие публичного конфликта вовсе не означало отсутствия разногласий. Впрочем, советский мемориальный порядок обладал определенной гибкостью. Например, активность пермских краеведов привела к пересмотру официальной даты основания города, благодаря чему в 1973 году Пермь отметила свое 250-летие. А неформальное объединение «друзей Аджимушкая» на протяжении четверти века добивалось признания подвига защитников каменоломен и в 1990 году смогло добиться их посмертного награждения, хотя и не в первоначально запрошенном объеме. С перестройкой ситуация изменилась. Партийные структуры постепенно утратили положение главного арбитра в вопросах памяти, а количество открытых конфликтов резко выросло. Алексей Попов связывает пик их остроты в 1988-1991 годах именно с разрушением прежних механизмов регулирования. Мне кажется, здесь особенно продуктивна возможность рассматривать мемориальные конфликты как одну из форм общественной активности. Даже в условиях централизованной политики памяти люди создавали инициативные группы, вели многолетнюю переписку с ведомствами и добивались пересмотра официальных решений. А предложенная Поповым модель позволяет исследовать, как возникали такие объединения, какие ресурсы они использовали и почему одни инициативы оказывались успешными, а другие годами оставались без результата. Для истории позднесоветского общества это довольно перспективный исследовательский ракурс.

Культурное воскресенье Сходил в музей славянской письменности Слово на ВДНХ и был приятно удивлён. Думал, что будет скучновато, а сделано очень любопытно. Есть и реконструкция кельи монаха, и школьный класс XIX века, и возможность послушать устное народное творчество. Отдельно отмечу отличную идею с домом времени. Но был один момент, который оставил у меня парочку вопросов: 1) Почему для Московского государства используется термин «колонии»? 2) Почему говорят, что Пётр I хотел сделать Россию светским государством? 3) Почему сравнивают советских диссидентов и средневековых монахов? И занятно выглядит рассказ про обход цензуры. Но в любом случае, будете на ВДНХ, сходите в этот музей, особенно если у вас есть дети. P. S. Про один зал в этом музее расскажу отдельно.

Вместе с куратором проекта «Комитет охраны авторских прав природы» Александром Фокиным прогулялись по выставке и поговорили о советском сюрреализме, экологическом сознании, а также о книгах и фильмах, повлиявших на поколение Егора Летова. Приглашаем присоединиться к прогулке по выставке — смотрите ролик!

Мы довольно много говорим об истории России, но значительно реже вспоминаем об истории самой исторической науки. Причем обычно все ограничивается несколькими большими именами, которые студенты должны знать еще со школы, а вот о том, как вообще развивалась отечественная историография, какие дискуссии вели историки и почему в разные эпохи они задавали прошлому разные вопросы, разговор заходит значительно реже. Между тем история исторической науки сама по себе довольно увлекательный сюжет, поскольку позволяет посмотреть, как менялись представления о прошлом и каким образом возникали привычные нам исторические интерпретации. И вот коллеги из Историко-филологического факультета РАНХиГС совместно с АНО «Руниверс» делают проект «Русская историческая наука: люди, идеи, тексты». Идея состоит в том, чтобы собрать в одном месте материалы об отечественных историках, причем показать их через биографии и собственные работы. Можно познакомиться с исследователем, посмотреть, чем он занимался, а затем обратиться непосредственно к его текстам. Мне кажется, это особенно полезно для студентов, которые часто сталкиваются с историографией уже в виде готового набора фамилий и концепций, не очень понимая, какие люди и обстоятельства за ними стояли. Отдельно мне понравилась идея интерактивной ленты времени, где биографии историков и их работы соотносятся с основными событиями российской истории. Получается возможность увидеть, что историки сами жили внутри той истории, которую пытались описывать, и политический или культурный контекст неизбежно влиял на постановку исследовательских вопросов. При этом у проекта есть еще одна задача, которая мне кажется вполне актуальной: показать молодым людям профессию историка как возможную интеллектуальную карьеру. Причем знакомство с биографиями предшественников здесь может оказаться гораздо убедительнее абстрактных разговоров о престиже науки. В общем, рекомендую посмотреть, особенно тем, кто преподает историю или только начинает заниматься собственными исследованиями. Сам проект Историки на ленте времени Сообщество проекта во ВКонтакте

В Саратове у нас с уважаемым Станиславом Гридасовым получился очень интересный разговор про историю советского спорта. Причем настолько интересный, что мы решили продолжить и сделать целый цикл встреч, посвященных тому, как спорт развивался в СССР и какое место занимал в советском обществе. Распределили роли довольно просто: я буду отвечать за исторический контекст и объяснять, как спортивные практики были связаны с большими процессами советской истории, а Станислав будет рассказывать о конкретных спортивных событиях и малоизвестных сюжетах, которые иногда позволяют увидеть эпоху с неожиданной стороны. Первую встречу проведем 22 октября в московском филиале Ельцин Центра. Называется она «Новый человек в движении. Спорт и физическая культура в 1920-е годы». Начнем с периода, когда советского спорта в привычном нам понимании еще толком не существовало, а сами большевики довольно настороженно относились к идее спортивного соревнования. Ведь если революция должна была создать нового человека, то и его тело следовало организовать по-новому. Но каким должен был быть этот человек? Ставить рекорды и побеждать соперников или заниматься физкультурой ради здоровья и подготовки к труду? 1920-е годы вообще были временем довольно смелых экспериментов, когда физическая культура неожиданно оказывалась рядом с авангардным искусством, а представления о здоровье человека тесно переплетались с идеями переустройства общества. При этом постепенно формировались практики, из которых позднее вырастет знаменитая советская спортивная система. Поговорим о том, почему большевики подозрительно относились к привычному спорту, как физкультура стала частью проекта нового общества и откуда взялись массовые физкультурные парады, которые впоследствии превратились в одно из самых узнаваемых советских зрелищ. 22 октября, 19:00–20:30. Филиал Ельцин Центра в Москве: ул. Малая Никитская, д. 12, стр. 1. Вход свободный, по предварительной регистрации.

15 октября 2026 года отмечали столетие со дня рождения Мишеля Фуко, и я, конечно, не могу пройти мимо этой даты. Тем более что в его биографии есть несколько любопытных эпизодов. Эпизод 1 Начнем с того, что в 1950 году молодой Мишель Фуко вступил во Французскую коммунистическую партию, причем произошло это во многом под влиянием Луи Альтюссера. Правда, партийная жизнь оказалась недолгой, и уже в 1952–1953 годах Фуко покинул коммунистов. Биографы связывают это в том числе с его отношением к сталинизму и антисемитской кампании вокруг советского «дела врачей». Однако знакомство с социализмом у Фуко не ограничилось чтением Маркса и посещением партийных собраний. В 1958–1959 годах он работал в Варшаве, где руководил французским культурным центром. Польша тогда еще переживала последствия кризиса 1956 года, а сам Фуко получил возможность познакомиться с социалистическим государством несколько ближе, чем предполагала французская интеллектуальная дискуссия. Закончилось все довольно скандально. По распространенной биографической версии, польские спецслужбы использовали личную жизнь Фуко для компрометации, после чего ему пришлось покинуть страну. Эпизод 2 21 июня Леонид Ильич Брежнев находился с официальным визитом во Франции, где его принимал президент Валери Жискар д'Эстен. Но пока в Елисейском дворце шли дипломатические церемонии, в парижском театре Рекамье устроили альтернативный прием, главным организатором которого стал Мишель Фуко. Вместо советского руководства пригласили советских диссидентов. Среди гостей оказались Владимир Буковский и Наталья Горбаневская. Пришли Андрей Синявский и Леонид Плющ, а также Андрей Амальрик. Французскую интеллектуальную общественность представляли в том числе Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар. Фуко объяснял идею довольно изящно: раз президент Франции принимает Брежнева, то другие французы могут принять тех русских, которых считают своими друзьями. Получился своеобразный дипломатический прием наоборот, причем его участники прежде далеко не всегда сходились в оценках коммунизма и советского опыта. Эпизод 3 В интервью «Преступления и наказания в СССР и за его пределами» (1976) он рассуждал о том, что большевики получили в наследство огромный набор дисциплинарных практик, которые сложились в европейских государствах еще в XIX веке. Революция изменила политическую систему и отношения собственности, однако прежние технологии управления людьми никуда не исчезли. Более того, социалистическое государство смогло использовать их в собственных целях. Причем Фуко прекрасно понимал опасность слишком широких исторических аналогий. В тексте «Власть и стратегии» (1977) он специально возражал против попыток объяснить советский ГУЛАГ исключительно через общую историю тюрем и дисциплинарных институтов. Для него было принципиально разобраться, как именно эти механизмы работали внутри социалистической системы. И здесь мы неожиданно возвращаемся к вопросу, который недавно обсуждали в связи с историей советских репрессий. Насилие как инструмент государственного управления возникло задолго до большевиков, и многие практики ГУЛАГа имели аналоги за пределами СССР. Но это совершенно не отменяет необходимости объяснять, почему именно в советских условиях они приобрели такую конфигурацию и масштаб.

Сегодня читал студентам лекцию про деколонизацию 1940–1960-х годов и заодно посмотрел относительно свежую научную литературу. И неожиданно обнаружил, что мысль, которая уже давно крутилась у меня в голове, имеет вполне серьезное историографическое обоснование. Мы привыкли вслед за Эриком Хобсбаумом говорить о длинном XIX и коротком XX веке, причем главным рубежом оказывается Первая мировая война, которая разрушила прежний европейский порядок и запустила целую цепочку политических преобразований. Спорить с масштабом ее последствий довольно странно, однако мне кажется, что подобная периодизация сохраняет определенную европоцентричность. Война действительно затронула весь мир, но сама логика объяснения исторического перелома выстраивается прежде всего вокруг европейского опыта. А если посмотреть на XX век из Азии или Африки, то картина может оказаться совсем другой. Там гораздо более значимым рубежом становится распад колониальных империй после Второй мировой войны, когда за несколько десятилетий прекращает существование система политического господства, складывавшаяся на протяжении столетий. И здесь я обнаружил несколько интересных работ. Дитмар Ротермунд в книге Memories of Post-Imperial Nations: The Aftermath of Decolonization, 1945–2013 (2015) вообще предлагает рассматривать деколонизацию как, возможно, важнейшее событие XX века. Его аргумент довольно убедителен: мировые войны разрушили прежний баланс сил, однако именно деколонизация изменила политическое положение огромной части человечества. Территории, которые столетиями управлялись из европейских столиц, за сравнительно короткое время превратились в самостоятельные государства. Книга Мартина Томаса The End of Empires and a World Remade: A Global History of Decolonization(2024). Он предлагает смотреть на деколонизацию как на фундаментальную перестройку международного порядка. Причем последствия этого процесса затронули и бывшие метрополии, поскольку формальный отказ от колоний вовсе не означал исчезновения экономических и человеческих связей. Мне здесь сразу вспоминается Великобритания и знаменитое поколение Windrush, когда выходцы из Карибского бассейна начали массово переселяться в бывшую имперскую метрополию, постепенно меняя британское общество. Получается, что империя исчезала с политической карты, но продолжала существовать внутри самого британского общества через людей, которые прежде считались ее колониальными подданными. Адом Гетачью в книге Worldmaking after Empire: The Rise and Fall of Self-Determination (2019) показывает, что лидеры антиколониальных движений стремились выйти за пределы простого получения независимости. Их интересовало переустройство международных отношений, при котором бывшие колонии получили бы возможность влиять на принципы мировой политики. Отсюда появляются проекты нового экономического порядка и попытки пересмотреть само содержание государственного суверенитета. И вот после этой литературы мне все больше кажется, что привычная концепция короткого XX века требует некоторой корректировки. Если мировые войны обозначили кризис европейского миропорядка, то деколонизация довела до конца разрушение его имперских оснований. Причем последствия оказались гораздо продолжительнее самого процесса обретения независимости. Возможно, для значительной части человечества главной датой XX века был вовсе не 1914 год. И если мы действительно хотим писать глобальную историю, то придется учитывать, что европейская хронология далеко не всегда совпадает с историей остального мира. А еще любопытно, что в привычном рассказе о XX веке деколонизация часто оказывается где-то между Второй мировой и холодной войной, хотя вполне можно попробовать перевернуть эту конструкцию и посмотреть на обе войны через историю распада империй.

⚡️В Коммунальном блоке Дома Наркомфина Музей «Гараж» проведет Книжный выходной. В программу войдут дискуссии и лекции по истории архитектуры и советской повседневности, экскурсии и кассетный сет. В течение всего дня можно будет приобрести книги Музея «Гараж», издательств «НЛО» и Ad Marginem по издательским ценам и редкие букинистические издания из книжного магазина Дома Наркомфина. 📍Вход на Книжный выходной по предварительной регистрации. В рамках Книжного выходного все мероприятия, кроме экскурсий, можно посещать свободно. 📍На экскурсии требуется отдельная регистрация. 24 октября, 12:00–20:00 Новинский бульвар, д. 25, к. 1

Одной из характерных примет советской музыкальной культуры 1950-х и начала 1960-х годов были так называемые пластинки на костях. Поскольку легально приобрести записи многих западных исполнителей было практически невозможно, предприимчивые граждане нашли довольно оригинальный способ обходить ограничения официального звукозаписывающего рынка. В качестве материала для изготовления пластинок использовали старые рентгеновские снимки, на которых нарезали звуковые дорожки. В результате можно было слушать американский джаз или рок-н-ролл, наблюдая, как на проигрывателе вращается изображение чужой грудной клетки или позвоночника. Сама по себе история довольно известная, причём сегодня рентгениздат стал одним из символов советской неофициальной культуры. Но тут я неожиданно узнал, что пластинки на костях продолжают изготавливать и сейчас. Хотя, казалось бы, винил давно перестал быть дефицитом, а западную музыку можно слушать практически без ограничений, находятся энтузиасты, которые специально разыскивают рентгеновскую плёнку и воспроизводят старую технологию. Например, британский музыкант Стивен Коутс создал проект X-Ray Audio, участники которого записывают современных исполнителей на рентгеновские снимки при помощи старого звукозаписывающего оборудования. Но ещё интереснее оказалось другое. Вокруг советского рентгениздата сформировался целый коллекционный рынок, а вместе с ним возникло производство подделок. Современные умельцы изготавливают пластинки, стилизованные под советские записи середины XX века, записывают на них какую-нибудь композицию Black Sabbath и продают коллекционерам как подлинные артефакты советского музыкального подполья. Получается довольно забавная история. В советское время пластинки на костях изготавливали потому, что существовал дефицит музыкальных записей. Теперь их производят благодаря дефициту самих советских пластинок. Причём подделка может вполне достоверно воспроизводить оригинальную технологию, так что фальсифицируется прежде всего история происхождения вещи. Вот надо будет узнать у Димы Козлова, сталкивался ли он с подобными подделками в России. Интересно, насколько большой рынок сложился вокруг этой своеобразной материальной памяти советского музыкального андеграунда.

No text