ГРОМКИЙ ДОН
//ОТЗЫВ НА СПЕКТАКЛЬ "ТИХИЙ ДОН", ТЕАТР НАЦИЙ //
Встретились однажды казах и китаец, чтобы поставить "Тихий Дон" про донских казаков. На самом деле, ничего смешного в этом интернациональном анекдоте нет. Потому что Мурат Абулкатинов и Моу Сэнь сделали из литературной эпопеи театральную. И это, пожалуй, самый заметный спектакль Театра Наций со времён "Сказки про последнего ангела" Андрея Могучего. Громкая со всех сторон премьера!
Связь с Могучим не только ситуативная, но и эстетическая. Для своего большого полотнища режиссёры выбрали ту же тональность, что в "Материнском сердце". А именно — суровый стиль Виктора Попкова, тёмные нависающие тучи над благословенной землёй. Из цветастого донского чернозёмья Моу и Мурат выковали мрачное черно-белье, в котором встречаются культуры.
Базовый минимализм в сценографии выглядит как роскошный максимум. Задник с проекцией в монументальной раме да половецкая каменная баба на авансцене — вот и всё на чём держится небосвод "Тихого Дона". Образ неподвижного холодного и равнодушного идола в романе и спектакле оставляет на откуп героям их собственные судьбы. Можно плакать, молиться, просить, проклинать, но это не поможет.
Ещё один языческий образ, доминирующий в спектакле, — солнце. Герои то и дело кружат в казацком хороводе, совершая обряд поклонения Ярилу, а попутно их самих уносит круговорот событий, над которым простой человек не властен. Война, революция — друг за другом разделяют семьи, рушат судьбы, сводят и навсегда разводят людей. Но если рассматривать хоровод как заряженное ружьё Чехова, то в третьей части оно стреляет, когда случается полное затмение.
Спектакль прошит символами, как деревенский рушник. В первой сцене появиления Петра герой Яна Латышева скачет индюшонком, и в последней своей сцене он вновь перерождается в птицу, которая захлёбывается кровью, но остаётся верна себе — скачет, пока не преставится прямо на столе родителей. Символический круг замыкается, когда его убийца Миша с кровавым гребнем на голове (он же — рука в крови) если не петухом, то павлином уходит, волоча за собой гигантский кровавый хвост.
Это, кстати, главное цветовое пятно спектакля — красное полотнище, которое застилает глаза, разделённым революцией героям. Оно символически появляется в момент прихода красных. И им же накрывает убитых гражданской войной людей.
Мастерство режиссёра проявляется, как правило, в умении показать две сцены — секса и смерти. Именно в этих моментах легко скатиться в пошлость, банальность, шаурмянский (😅️️️️) тюз, где все немного переигрывают. Для Моу и Мурата каждый такой момент — как упражнение в прекрасном. И в то же время спектакль в хорошем смысле — актёрский.
Герои настолько очеловеченные, что сопереживаешь буквально каждому. Но я выделю несколько актёрских работ, которые меня особенно тронули. Удивительный дуэт матери и дочери — Анастасии Светловой и Глафиры Лебедевой.
Раньше было сложно не заметить пропасти в актёрском даровании. Казалось, что яблоко до яблони не докатится никогда. Но в этом спектакле очень гармоничное сосуществование. Анастасия в образе старухи матери играет на полутонах, что ей очень идёт. Обычно очень звонкая Глафира заговорила не как девочка, но женщина с трудной судьбой. Поэтично обставленная смерть её героини — буквально до слёз.
Не сразу опознал, кто же играет Аксинью. Говорят, что это Марина, тоже из Лебедевых, но других. Марина побеждает в конкурсе мокрых маек и кровоточащих сердец. Но, конечно, первой скрипкой сыграл сатириконовец Ярослав Медведев. Его мечущийся Гриша — как живой, грешит и каится, любит и страдает, ошибается и живёт.
Пожалуй, один момент в спектакле чуть напрягает — "гутарят" герои то с южно-русским говором, то с наскоро придуманным замкадным, соединяющим в себе и оканье, и яканье, и всевозможные диалекты. Спишем на эффект первых показов. Но если от этого абстрагироваться, а вам придётся, то из спектакля все 4 часа выбираться не хочется. Да и не получится. Дон шумит и не отпускает.
|| СЛОВО СЛАВЫ ||
