Who mentions SatiSpivakova

Сегодня День рождения бюстгальтера — пожалуй, самой революционной части женского гардероба. Включить погромче Express Yourself Мадонны не возбраняется! 💫 К слову, с этой песней в 1990 году певица ездила в самый громкий свой тур — Blond Ambition. Тогда же зажглась звезда боди с конусообразными чашечками в стиле 1950-х, который для нее сшил Жан-Поль Готье. #Интересное: первым, кто примерил легендарный cone-bra, был любимый плюшевый медведь дизайнера Нана. Конусы Готье сделал из газетных обрывков, а более тридцати лет спустя они стали частью ДНК его бренда. Благодаря пыльно-розовому боди Мадонны, в котором она впервые выступила в 1990 году в японском городе Чиба, «бюстгальтер Готье» получил статус знаковой вещи.

3 ноября 1887 года в Воронеже родился Самуил Маршак. Произведения Самуила Яковлевича проходят с читателями через всю их жизнь: от «Кошкиного дома» и «Двенадцати месяцев» до его гениальных переводов Шекспира, Блейка, Киплинга… Свои первые переводы — стихотворения поэта Хаима Нахмана Бялика — Маршак опубликовал, когда ему было всего 17 лет. Всерьез же увлекся переводами чуть позже, когда в сентябре 1912 года приехал учиться в Великобританию, где много путешествовал и изучал фольклор. Впоследствии он адаптировал для русскоязычных читателей ряд английских и шотландских баллад («Верный сокол», «Леди и кузнец», «Баллада о двух сестрах» и других), сделавших его знаменитым. Позже Маршак переводил стихи армянских, украинских, белорусских, литовских поэтов. Был даже опыт адаптации стихотворения Мао Цзэдуна. Но более всего он известен как переводчик с английского. В одной из своих статей Маршак писал: «Перевод стихов — высокое и трудное искусство. Я выдвинул бы два — на вид парадоксальных, но по существу верных — положения. Первое: Перевод стихов невозможен. Второе: Каждый раз это исключение». Восьмой сонет Уильяма Шекспира в переводе Самуила Маршака. ❤️ Ты — музыка, но звукам музыкальным Ты внемлешь с непонятною тоской. Зачем же любишь то, что так печально, Встречаешь муку радостью такой? Где тайная причина этой муки? Не потому ли грустью ты объят, Что стройно согласованные звуки Упреком одиночеству звучат? Прислушайся, как дружественно струны Вступают в строй и голос подают, — Как будто мать, отец и отрок юный В счастливом единении поют. Нам говорит согласье струн в концерте, Что одинокий путь подобен смерти.

Идеальный контент выходного дня – интервью Сати Спиваковой дебютанткам youtube – Тане Арно и Маше Командной. “Ох, не знаю, девчонки”, – неожиданно для меня отвечает на один из вопросов не склонная к фамильярности в кадре Сати. Но это ровно потому, что разговор получится действительно теплым, откровенным, как между подружками на кухне (на очень премиальной кухне:)). Моя любимая часть – конечно же, о том, как прожить в браке 43 года, пройти через рассветы, шторма и даже “девятый вал”. И в итоге понять, что этот человек – просто часть тебя.

Анна Ахматова Небывалая осень построила купол высокий, Был приказ облакам этот купол собой не темнить. И дивилися люди: проходят сентябрьские сроки, А куда провалились студеные, влажные дни?.. Изумрудною стала вода замутненных каналов, И крапива запахла, как розы, но только сильней, Было душно от зорь, нестерпимых, бесовских и алых, Их запомнили все мы до конца наших дней. Было солнце таким, как вошедший в столицу мятежник, И весенняя осень так жадно ласкалась к нему, Что казалось – сейчас забелеет прозрачный подснежник... Вот когда подошел ты, спокойный, к крыльцу моему. 1922 #Поэтория

31 октября 1920 года родился величайший фотограф современности Хельмут Ньютон. Перечислить культовые снимки Ньютона практически невозможно — их сотни. И дело тут не только в гениальной способности схватить нужный кадр или поймать настроение — все фотографии он детально продумывал заранее, а потом часами работал с моделями. Свободные, уверенные в себе, обнаженные и одетые женщины в объективе Ньютона соблазняют, курят, подглядывают, царственно позируют и даже фаршируют цыпленка драгоценностями. С 1970-х до и своей смерти в 2004 году Ньютон снимал и портреты знаменитостей. Ему позировали Мадонна, Дэвид Боуи, Катрин Денев и Софи Лорен. Попадали в его объектив и политики — один из самых знаменитых портретов его работы — Маргарет Тэтчер. «В течение долгого времени я испытывал своеобразную влюбленность по отношению к ней, — вспоминал Ньютон в автобиографии, — она воплощала женскую силу и властность». #Интересное

No text

No text

No text

No text

No text

No text

No text

No text

Сегодня исполняется 85 лет танцовщику, балетмейстеру, хореографу Михаилу Лавровскому. Долгие годы его творческой жизни связаны с Большим театром, где он «проявился» как ведущий солист, балетмейстер и педагог-репетитор. В качестве исполнителя Михаил Леонидович создал целый «пул» незабываемых образов — в спектаклях «Спартак», «Жизель», «Дон Кихот», «Ромео и Джульетта», которые стали эталонными для многих поколений танцовщиков. Также блистательно он проявил себя как балетмейстер и хореограф: в послужном списке как классические постановки, так и современные балеты, среди которых «Порги и Бесс», «Фантазия на тему Казановы», «Кафе-квартал», «Нижинский», «Матадор». По традиции публикую несколько цитат именинника из интервью разных лет. Об отце (балетмейстере Леониде Лавровском): «Отец был жестким человеком... Что бы ни происходило, он был всегда подтянут, в белой рубашке и галстуке» О мужском начале в балете: «Раньше было больше мужского в балете — мы совершали невозможное по тем временам» Об искусстве танца: «Танцевать можно сколько угодно, смотреть — нельзя» О современности танца: «Люди сейчас танцуют лучше, чем тогда. Если сейчас балерина будет стоять на пальцах три часа, люди заснут. Было бы смешно, если бы великие балерины просто танцевали в сусальном золоте, как раньше» О целях в работе: «Если человек неорганизован, вся жизнь его станет трагедией, потому что он будет злиться на себя: вот, нужно работать, но лень, а время уходит… Жизнь не прощает халатности» О таланте: «Талантливыми рождаются. Технически способными можно стать, а талант нельзя зарывать. Надо понять, к чему ты способен» О гóре и счастье: В любом горе, — землетрясение, или тайфун, или страшная война, — есть какая-то капля хорошего. И в любом счастье, когда вы вообще ничего не знаете, никакой неудачи, перед вами все падают в обморок, тоже притупляются и плесневеют мозги, теряется контроль над собой» О романтике в театре: «Чтобы романтика не ушла из театра, необходимы хорошие спектакли» О превратностях обеспеченности: «Это хорошо обеспеченным людям рассуждать о морали, когда они все имеют. А когда вы не имеете, остаться принципиальным и верным своим взглядам — это очень трудно» О везении: «Мне повезло и в жизни, и на сцене».

Великий Олег Басилашвили (92 года!!) — о «воскрешении» великих артистов в кадре. 🙏 Согласны с Олегом Валериановичем? #Интересное

57 лет назад ушел из жизни Корней Чуковский. Последние годы Корней Иванович жил в Переделкине и принимал множество гостей, в особенности детей. Переделкинские дети были его постоянными спутниками: он читал им свои сказки, придумывал игры и просто беседовал. Кроме них он принимал целые автобусы детей из школ и больниц. Дочь писателя Лидия рассказывала, как однажды дежурила возле отца после недавно перенесенного им сердечного приступа и по указанию врачей следила, чтобы он не переутом­лялся. По совпадению в тот день приехал целый автобус школьников. Чуковский встретил детей с энтузиазмом, долго читал им вслух, а затем командовал беготней по саду. Лидия Корнеевна вспоминает: «Мальчик полез на дерево. Стоя возле ствола, учительница, надрываясь, кричала:      — Липатов, спускайся! Спускайся вниз! Сейчас же слезай! Кому говорю! Липатов!      Корней Иванович стоял у того же ствола. Он кричал во всю мощь своего непостаревшего голоса:      — Лезь, лезь, повыше, Володя! Там широкие удобные ветки, видишь? Лезь, не гляди вниз!      Мне казалось, он слишком возбужден, слишком долго на воздухе, слишком напрягает голос, утомляет сердце.      — Корней Иванович устал, — сказала я тихонько учительнице. — Ему пора бы домой.      Он услыхал меня.      — Не слушайте эту старую тетку! — закричал он сердито. — Ничего я не устал! Я здоров! А ну, ребята, кто соберет больше шишек?»    Несмотря на ухудшающееся здоровье, Чуковский продолжал работать: писал статьи, воспоминания и книгу «О Чехове». По словам Лидии, умирая в Кунцевской больнице, он произнес: «„Вот и нету Корнея Чуковского“. Не сказал: „Ich sterbe“, или „меня больше нету“, — а „вот и нету Корнея Чуковского“» . 📷: 1962 #Интересное

Сегодня исполняется 90 лет со дня рождения Романа Виктюка. Он был культовым мастером сцены. В его режиссерском активе более 200 спектаклей, и каждый из них становился большим событием в театральном мире. Почитать мои воспоминания о Виктюке можно в архивном посте. А вот что о Романе Григорьевиче говорили его коллеги по театральному цеху. Александр Калягин: «Роман Григорьевич был человеком с поэтической душой. Только он мог так написать, объясняя, что такое творческий процесс: „...происходит объединение нашей души живущей в этом материальном пространстве с тем небесным, откуда приходит творчество, и без чего творчества не может быть“» Алексей Учитель: «Сумасшедшая отдача, какую я не видел никогда — так выкладываться каждый раз…» Марк Розовский: «Он умел эпатировать, созидал некое гендерное совмещение. Его уход в эту поэтику ознаменовал свободу нашего театра от догм соцреализма, который насаждался всеми средствами. Явление Виктюка было взрывным, давало дорогу для новых форм и новых поисков» Вера Васильева: «Все то, что он делал, он делал с невероятной отдачей, с чистым сердцем. С желанием, чтобы публика с нами вместе плакала, была счастлива, любила и друг друга, и тех, кого мы любим всю жизнь» Александр Збруев: «Он стоит наравне с самыми выдающимися режиссерами нашего века, режиссерами с большей буквы, которых мы знаем и у которых учились, — он им не то что ни в чем не уступал, но во многих вещах шел впереди. За ним нужно было еще постараться угнаться. При этом — хотя это и банально, но в то же время очень важно и не так часто случается, — он был очень добрым человеком» Людмила Петрушевская: «Рома был мой первый режиссер, который поставил мой спектакль. Рома обладал удивительным качеством притягивать к себе людей, это качество у него осталось на всю жизнь» Валентина Талызина: «Он не мастерил никаких образов. Он копался в человеке и вытягивал немыслимое из него, из его материала. Он раздвигал пространство внутри артиста. Это редчайшая способность. Вот это был его гениальный метод. Поэтому артисты его любили безумно» Сергей Маковецкий: «Виктюк создавал произведения искусства. Я имел счастье быть участником этого фантастического действа. Он так умел открыть артиста, помогал, шутил, кричал, а когда ему очень нравилось, он молчал. Как он часто говорил: "Молчи, гений, молчи!"».

Андрей Вознесенский о спектакле «Юнона и Авось» — жемчужине «Ленкома», открывшегося 99 лет назад. 🤩Моя первая с Марком Захаровым встреча состоялась, когда он предложил мне написать слова мюзикла на тему «Слова о полку Игореве». Тогда я был наглый молодой поэт, мне казалось непонятным, зачем надо писать нечто славянофильское по «Слову о полку Игореве», в то время как неизвестен его автор и даже неизвестно, был или нет автор «Слова». Я говорю: «У меня есть своя поэма, она называется «Авось!», о любви сорокадвухлетнего графа Резанова к шестнадцатилетней Кончите, давайте сделаем оперу по этой поэме». Марк растерялся немножечко и сказал: «Давайте я почитаю». На следующий день он мне сказал, что он согласен и что мы сделаем оперу, причем выбор композитора будет его, Марка. Он выбрал Алексея Рыбникова. Это был счастливый выбор. Рыбников оказался удивительно талантливым, он совершенно потрясающе открылся в этой работе, и спасибо Марку, что он с его музыкальным чутьем выбрал именно этого композитора. Слово «рок-опера» было в то время запрещено, и мы написали: «современная опера». Потребовалось сочинять и вписывать целые арии и сцены. Когда работаешь с театром, то театр становится родным. Николай Караченцов, Елена Шанина, Александр Абдулов с тех пор стали родными и близкими мне людьми, и особенно Марк Захаров. Постановка с трудом проходила. Марк повез меня на такси в Елоховский собор. «Есть еще кое-кто, который может помочь», – сказал он. В Елоховской церкви мы поставили свечки у иконы героини нашего спектакля – Казанской иконы Божьей Матери. И утром постановка оперы была разрешена! Маленькие образки нашей святой заступницы я отвез Караченцову и Шаниной. В Париже я рассказал о «Юноне» Пьеру Кардену и прокрутил ему пленку об опере. Карден был в восторге. Он пригласил театр в Париж на гастроли. Ему это удалось, потому что он нашел какой-то ход к Ю.В. Андропову. Я вспоминаю, что было на премьере в театре «Эспас-Карден». Париж был покорен темпераментом и талантом Караченцова и Шаниной. Карден, который не понимал по-русски совершенно, влюбился в хрип Караченцова. На парижские спектакли зрители прилетали самолетами из Нью-Йорка, Лондона, Милана. На поклонах вся сцена была завалена орхидеями, актеры шли по цветам, как по ковру. Карден так полюбил «Юнону», что задумал поставить ее на берегу моря, с тем чтобы к берегу приставал настоящий корабль, а любовные сцены шли при настоящей луне🤩 🎥: фрагмент из«Юноны и Авося»

Однажды в буфете, в перерыве «праздника искусств» где-то в провинции Лидия Русланова попросила певца и артиста Владимира Трошина: «Володь! Купи мне кофию и вон ту пирожную… Тока я жадная, денег не дам. Зато расскажу секрет». Трошин взял певице чашечку кофе, эклер. Она с аппетитом выпила, съела. И собралась уже было уходить. «Но как же секрет?», — не растерялся молодой коллега. «Ах, ну да! Володька, нот-то я не знаю!» Трошин широко улыбнулся: «А я-то всю жизнь мучаюсь, что не знаю нотной грамоты». Русланова даже пальцем погрозила: «Володька! Не вздумай ноты учить! Сразу хуже станешь петь!». Сегодня со дня рождения великой Руслановой исполняется 126 лет. 🙏 #МузыкальнаяТерапия #ДляНастроения

По случаю 128-летия Московского художественного театра предлагаю почитать воспоминания Ольги Книппер-Чеховой о премьере «Чайки» 17 декабря 1898 года. В спектакле она, еще не будучи женой Антона Павловича, сыграла Аркадину. «В декабре 1898 года мы играли "Чайку" — нашего трепетно любимого Чехова. Все как один, и наши непревзойденные учителя — режиссеры и мы все, новички, напряженно ждали момента, когда пробежит первая волна по тяжелому занавесу и он начнет тихо, как бы задумчиво, раздвигаться. Мы стояли на своих местах, готовились к выходу, стояли молча, боясь глядеть друг на друга. Все было значительно. Мы знали, что решается судьба нашего молодого театра, что мы несем что-то огромное, незнакомое на суд публики, что для всех нас этот вечер в своем роде "быть или не быть". У всех была одна дума: донесем ли мы, малоопытные, малоизвестные актеры, всю поэзию, всю красоту и глубину этой тонкой, хрупкой психологической пьесы. Но общая наша сплоченность, вера непоколебимая в наших учителей, которые так смело, уверенно, убежденно изменили линию театра, а главное — любовь к Чехову, мечта о восстановлении любимого писателя как драматурга, – все это озарило спектакль и привело нас к победе. Константин Сергеевич, Владимир Иванович, сам Антон Павлович Чехов "Чайкой" указали новый путь театру, и по этому пути, борясь со многими препятствиями, со многими отклонениями, театр шел долгие годы. Наши главари дали театру новую поэзию, новое содержание. Они приблизили его к жизни и сделали нужным для жизни. Они внушили нам навсегда стремление создавать живые образы, а не играть роли. Они бережно и любовно подходили к каждому члену коллектива, оставаясь беспредельно требовательными, но и раскрывая в нас все наши возможности, все лучшее и ценное для общего дела. В 1902 году, когда театр перешел в новое свое здание, в котором вы отмечаете его 55-летие, на нашем занавесе появилась эмблема в виде летящей чайки — символа беспокойного духа исканий в творчестве. И действительно, все последующие годы нашей работы были годами смелых и беспокойных творческих поисков. Именно этим своим беспокойством и ненавистью к застою всегда был силен наш Художественный театр». 📷: труппа театра в 1900 году

Всемирный день оперы неслучайно приходится на 25 октября: в этот день с разницей в 13 лет родились сразу два великих композитора, Иоганн Штраус-сын (1825) и Жорж Бизе (1838). Давайте послушаем увертюру к опере «Кармен» последнего в исполнении Национального филармонического оркестра России под управлением Владимира Спивакова #ДляНастроения 💫 А какая у вас любимая опера?

По случаю 100-летия Галины Вишневской публикую фрагмент письма, которое я по просьбе главного редактора «Татлера» Ксении Соловьевой написала в далеком 2012 году для журнала. И сегодня считаю этот текст наиболее точно передающим смысл моего отношения к Галине Павловне. 🤩…Дорогая, любимая Галина (пожалуй, впервые не добавляю Павловна)! Мстислав Леопольдович всегда настаивал, чтобы его называли Славой, вас же никому и в голову бы не пришло назвать без отчества и на «Ты». Вы так многому меня научили, а главное, уходя, преподали урок: никогда не откладывать на завтра необходимость сказать «люблю», даже если для этого надо побороть робость и гордыню. Я не успела сказать вам это в последний раз, все откладывала, все не решалась... После ухода вашего мужа пути наши не пересекались. Первая наша встреча — музыкальный круиз по Средиземному морю, 1989 год. Вы поднимаетесь по трапу теплохода, носящего имя французского летчика, «Мермоз», в шелковом комбинезоне с леопардовым принтом, на высоких каблуках, за вами Ростропович со спутницей-виолончелью, прильнувшей к его плечу. Потом были две недели — концерты, общение, экскурсии, завтраки, обеды, ночные посиделки. Помню, как небольшая группа русских артистов, сплотившихся вокруг вашей четы и к тому времени опустошившая все запасы еды, — где-то посреди Средиземного моря, между Турцией и Грецией — не в силах прервать поток воспоминаний и анекдотов, жаждала чего-нибудь еще выпить и закусить. Нашлась бутылка водки, и вы мечтательно сказали: «Эх, еще бы черного хлеба сюда, русского!.» Вы не могли знать, что у нас в каюте была коробочка сухарей. Каким деликатесом тогда показались эти сухарики, как пошли под водку! Я всегда преклонялась перед вами. Вы заметили меня с первой встречи и молча за мной наблюдали. Потом разрешили подойти поближе. В непростые годы моей парижской жизни, до и после рождения третьей дочери Анны, вы были рядом, вместо мамы. Слышу как сейчас ваш голос в телефонной трубке: «Приходи сегодня вечером, я приглашаю». Идти до вас пешком десять минут. Я долетала за шесть. Вы ненавидели косынки и срезали бирки с одежды («трут шею»), а когда я как-то раз заявилась к вам в длинной юбке, воскликнули: «Мать, зачем ты это напялила? Ну, вошли в моду длинные юбки — девки с кривыми ногами будут счастливы, но ты-то чего?» Однажды, придя к вам, я застала вас в приподнятом настроении... Вы без преамбул усадили меня в свой маленький кабинетик и надели мне наушники: «Слушай!» Это была «Аида», запись трансляции с давнишнего спектакля Большого театра, которую вы накануне получили. Ничего подобного я до того не слышала. Потом вы смущенно сказали: «Я сама не подозревала, что так пела!» Как правило, люди любят слушать комплименты — вы их избегали. Почему я, как и многие другие, стеснялась петь вам дифирамбы в лицо? Боялась взять фальшивую ноту? Или, может быть, слова теряли смысл после вечного стихотворения, посвященного вам Анной Ахматовой? Тридцатого сентября 1994 года вы в очередной раз позвали меня к себе. В те годы еще не было Центра оперного пения в Москве, вы часто и подолгу жили в Париже. Мы ели ваши фирменные блины и семгу домашнего копчения, пили потрясающее красное вино. Вы даже иногда баловались моими сигаретами Vogue. Наутро вы улетали куда-то, а я оставалась в Париже, на девятом месяце беременности. Когда я позвонила вам на следующее утро, первого октября, и на ваше раскатистое «Дааа? Алллооо?» сообщила, что родила дочь, то в вашем голосе была такая нежность! «Деточка, да как же это так, неожиданно, господи, как?» – и эта «деточка» навсегда осталась в памяти, как ваш «Вокализ» Рахманинова... Нежность! Неописуемая нежность была в вас, гордой и суровой на первый взгляд. И еще — несгибаемая сила воли. У Ахматовой есть такая строчка: «Теперь ты там, где знают все». Верю, любимая Галина Павловна, вы там знаете, как сильно я люблю вас🤩

По случаю 100-летия Галины Вишневской публикую фрагмент письма, которое я по просьбе главного редактора «Татлера» Ксении Соловьевой написала в далеком 2012 году для журнала. И сегодня считаю этот текст наиболее точно передающим смысл моего отношения к Галине Павловне. 🤩…Дорогая, любимая Галина (пожалуй, впервые не добавляю Павловна)! Мстислав Леопольдович всегда настаивал, чтобы его называли Славой, вас же никому и в голову бы не пришло назвать без отчества и на «Ты». Вы так многому меня научили, а главное, уходя, преподали урок: никогда не откладывать на завтра необходимость сказать «люблю», даже если для этого надо побороть робость и гордыню. Я не успела сказать вам это в последний раз, все откладывала, все не решалась... После ухода вашего мужа пути наши не пересекались. Первая наша встреча — музыкальный круиз по Средиземному морю, 1989 год. Вы поднимаетесь по трапу теплохода, носящего имя французского летчика, «Мермоз», в шелковом комбинезоне с леопардовым принтом, на высоких каблуках, за вами Ростропович со спутницей-виолончелью, прильнувшей к его плечу. Потом были две недели — концерты, общение, экскурсии, завтраки, обеды, ночные посиделки. Помню, как небольшая группа русских артистов, сплотившихся вокруг вашей четы и к тому времени опустошившая все запасы еды, — где-то посреди Средиземного моря, между Турцией и Грецией — не в силах прервать поток воспоминаний и анекдотов, жаждала чего-нибудь еще выпить и закусить. Нашлась бутылка водки, и вы мечтательно сказали: «Эх, еще бы черного хлеба сюда, русского!.» Вы не могли знать, что у нас в каюте была коробочка сухарей. Каким деликатесом тогда показались эти сухарики, как пошли под водку! Я всегда преклонялась перед вами. Вы заметили меня с первой встречи и молча за мной наблюдали. Потом разрешили подойти поближе. В непростые годы моей парижской жизни, до и после рождения третьей дочери Анны, вы были рядом, вместо мамы. Слышу как сейчас ваш голос в телефонной трубке: «Приходи сегодня вечером, я приглашаю». Идти до вас пешком десять минут. Я долетала за шесть. Вы ненавидели косынки и срезали бирки с одежды («трут шею»), а когда я как-то раз заявилась к вам в длинной юбке, воскликнули: «Мать, зачем ты это напялила? Ну, вошли в моду длинные юбки — девки с кривыми ногами будут счастливы, но ты-то чего?» Однажды, придя к вам, я застала вас в приподнятом настроении... Вы без преамбул усадили меня в свой маленький кабинетик и надели мне наушники: «Слушай!» Это была «Аида», запись трансляции с давнишнего спектакля Большого театра, которую вы накануне получили. Ничего подобного я до того не слышала. Потом вы смущенно сказали: «Я сама не подозревала, что так пела!» Как правило, люди любят слушать комплименты — вы их избегали. Почему я, как и многие другие, стеснялась петь вам дифирамбы в лицо? Боялась взять фальшивую ноту? Или, может быть, слова теряли смысл после вечного стихотворения, посвященного вам Анной Ахматовой? Тридцатого сентября 1994 года вы в очередной раз позвали меня к себе. В те годы еще не было Центра оперного пения в Москве, вы часто и подолгу жили в Париже. Мы ели ваши фирменные блины и семгу домашнего копчения, пили потрясающее красное вино. Вы даже иногда баловались моими сигаретами Vogue. Наутро вы улетали куда-то, а я оставалась в Париже, на девятом месяце беременности. Когда я позвонила вам на следующее утро, первого октября, и на ваше раскатистое «Дааа? Алллооо?» сообщила, что родила дочь, то в вашем голосе была такая нежность! «Деточка, да как же это так, неожиданно, господи, как?» – и эта «деточка» навсегда осталась в памяти, как ваш «Вокализ» Рахманинова... Нежность! Неописуемая нежность была в вас, гордой и суровой на первый взгляд. И еще — несгибаемая сила воли. У Ахматовой есть такая строчка: «Теперь ты там, где знают все». Верю, любимая Галина Павловна, вы там знаете, как сильно я люблю вас🤩

95 лет назад в Чистополе родилась София Губайдулина. Через год после рождения девочки семья девочки переехала в Казань, где она поступила в музыкальную школу № 1 им. Чайковского. С 1946 по 1949 год Губайдулина училась в казанской музыкальной гимназии по классу фортепиано, а с 1949 по 1954 год — в Казанской консерватории по классу композиции. Музыкальное обучение София Губайдулина продолжила в Московской консерватории — у Николая Пейко до 1959 года, а затем у Виссариона Шебалина до 1963 года. Пейко познакомил Губайдулину с композитором Дмитрием Шостаковичем. Для студентов-музыкантов того времени именно Шостакович, да еще Прокофьев были единственными реальными музыкальными гениями. Но Прокофьев умер в 1953 году. А Шостакович успел даже посмотреть ноты Губайдулиной. Кое-что поправил. Где-то похвалил. И сказал: «Я желаю вам идти вашим „неправильным“ путем». Она навсегда запомнила это его напутствие. В 1969–1970 годах София Асгатовна работала в Московской экспериментальной студии электронной музыки в Музее им. Скрябина. Губайдулина написала также музыку к 25 произведениям, среди которых великие «Вертикаль», «Маугли», «Человек и его птица», «Чучело». В середине 1970-х годов вместе с композиторами Виктором Суслиным и Вячеславом Артемовым Губайдулина основала «Астрею» — импровизационную группу народных инструментов. Изначально участники «Астреи» планировали только музицировать друг с другом, но потом стали и выступать. Они намеренно выбрали для игры те музыкальные инструменты, которыми не владели, — чтобы постичь саму логику рождения музыки. В 1969-1970 годах Губайдулина сотрудничала с Московской экспериментальной студией электронной музыки им. Скрябина. Там же работали Альфред Шнитке, Эдисон Денисов — коллеги и приятели Губайдулиной, будущие прославленные композиторы.  Однако Советский Союз относился ко всем этим экспериментам настороженно. Шнитке, Денисову, Артемову, Суслину, Дмитрию Смирнову, Елене Фирсовой и самой Губайдулиной часто говорили о незрелости их сочинений. Их вычеркивали из концертных программ. При отборе сочинений на концерты Союза композиторов их произведения отвергали без объяснений. Например, по поводу концерта для фагота и низких струнных Губайдулиной глава московского отделения Союза композиторов заявил, что «веточку надо рубить». В 1979 году на Шестом съезде Союза советских композиторов выступил Тихон Хренников, который на всю страну осудил некоторых композиторов за то, что они пишут «шумную грязь», «не связанную с реальной жизнью». Он по порядку перечислил тех, кто, по его мнению, не должен был представлять своей музыкой СССР. София Губайдулина в его списке шла шестой, — в течение ряда лет она не могла выступать на радио и телевидении. С 1991 композитор жила в Германии, в городке Аппен под Гамбургом, сохраняя российское гражданство. София Губайдулина крестилась в православной церкви, ее крестной стала пианистка Мария Юдина. Этот жизненный выбор во многом определил и творческий: Губайдулина была глубоко религиозным композитором. В 2000 году Губайдулина вместе с композиторами Тан Дуном, Освальдо Голиховым и Вольфгангом Римом получила заказ от Международной академии Баха в Штутгарте — написать произведение для проекта Passion 2000 в память об Иоганне Себастьяне Бахе. Четырем композиторам из разных стран предложили написать сочинение по одному из Евангелий. Губайдулина выбрала Евангелие от Иоанна и написала «Страсти по Иоанну». Затем она написала мистерию Johannes Ostern («Пасха по Иоанну»), заказанную Ганноверским радио. Эти два произведения вместе образуют «диптих» о смерти и воскресении Христа, крупнейшее произведение Губайдулиной. В 2003 году Губайдулина написала Am Rande des Abgrunds («На краю пропасти») для семи виолончелей и двух вотерфонов — инструментов, в резонаторах которых переливается вода, издавая звуки, отдаленно похожие на пение китов. Это произведение — пример попытки Губайдулиной выйти за рамки традиционного понимания оркестра. София Губайдулина умерла 13 марта 2025 года. После нее осталось больше 100 симфонических произведений. 

95 лет назад в Чистополе родилась София Губайдулина. Через год после рождения девочки семья девочки переехала в Казань, где она поступила в музыкальную школу № 1 им. Чайковского. С 1946 по 1949 год Губайдулина училась в казанской музыкальной гимназии по классу фортепиано, а с 1949 по 1954 год — в Казанской консерватории по классу композиции. Музыкальное обучение София Губайдулина продолжила в Московской консерватории — у Николая Пейко до 1959 года, а затем у Виссариона Шебалина до 1963 года. Пейко познакомил Губайдулину с композитором Дмитрием Шостаковичем. Для студентов-музыкантов того времени именно Шостакович, да еще Прокофьев были единственными реальными музыкальными гениями. Но Прокофьев умер в 1953 году. А Шостакович успел даже посмотреть ноты Губайдулиной. Кое-что поправил. Где-то похвалил. И сказал: «Я желаю вам идти вашим „неправильным“ путем». Она навсегда запомнила это его напутствие. В 1969–1970 годах София Асгатовна работала в Московской экспериментальной студии электронной музыки в Музее им. Скрябина. Губайдулина написала также музыку к 25 произведениям, среди которых великие «Вертикаль», «Маугли», «Человек и его птица», «Чучело». В середине 1970-х годов вместе с композиторами Виктором Суслиным и Вячеславом Артемовым Губайдулина основала «Астрею» — импровизационную группу народных инструментов. Изначально участники «Астреи» планировали только музицировать друг с другом, но потом стали и выступать. Они намеренно выбрали для игры те музыкальные инструменты, которыми не владели, — чтобы постичь саму логику рождения музыки. В 1969-1970 годах Губайдулина сотрудничала с Московской экспериментальной студией электронной музыки им. Скрябина. Там же работали Альфред Шнитке, Эдисон Денисов — коллеги и приятели Губайдулиной, будущие прославленные композиторы.  Однако Советский Союз относился ко всем этим экспериментам настороженно. Шнитке, Денисову, Артемову, Суслину, Дмитрию Смирнову, Елене Фирсовой и самой Губайдулиной часто говорили о незрелости их сочинений. Их вычеркивали из концертных программ. При отборе сочинений на концерты Союза композиторов их произведения отвергали без объяснений. Например, по поводу концерта для фагота и низких струнных Губайдулиной глава московского отделения Союза композиторов заявил, что «веточку надо рубить». В 1979 году на Шестом съезде Союза советских композиторов выступил Тихон Хренников, который на всю страну осудил некоторых композиторов за то, что они пишут «шумную грязь», «не связанную с реальной жизнью». Он по порядку перечислил тех, кто, по его мнению, не должен был представлять своей музыкой СССР. София Губайдулина в его списке шла шестой, — в течение ряда лет она не могла выступать на радио и телевидении. С 1991 композитор жила в Германии, в городке Аппен под Гамбургом, сохраняя российское гражданство. София Губайдулина крестилась в православной церкви, ее крестной стала пианистка Мария Юдина. Этот жизненный выбор во многом определил и творческий: Губайдулина была глубоко религиозным композитором. В 2000 году Губайдулина вместе с композиторами Тан Дуном, Освальдо Голиховым и Вольфгангом Римом получила заказ от Международной академии Баха в Штутгарте — написать произведение для проекта Passion 2000 в память об Иоганне Себастьяне Бахе. Четырем композиторам из разных стран предложили написать сочинение по одному из Евангелий. Губайдулина выбрала Евангелие от Иоанна и написала «Страсти по Иоанну». Затем она написала мистерию Johannes Ostern («Пасха по Иоанну»), заказанную Ганноверским радио. Эти два произведения вместе образуют «диптих» о смерти и воскресении Христа, крупнейшее произведение Губайдулиной. В 2003 году Губайдулина написала Am Rande des Abgrunds («На краю пропасти») для семи виолончелей и двух вотерфонов — инструментов, в резонаторах которых переливается вода, издавая звуки, отдаленно похожие на пение китов. Это произведение — пример попытки Губайдулиной выйти за рамки традиционного понимания оркестра. София Губайдулина умерла 13 марта 2025 года. После нее осталось больше 100 симфонических произведений. 

22 октября 1987 года Иосиф Бродский получил Нобелевскую премию по литературе «за всеобъемлющее творчество, пропитанное ясностью мысли и поэтической интенсивностью». В своей знаменитой речи Бродский произнес, что «эстетика — мать этики», однако сегодня предлагаю вспомнить другое его сильное высказывание из интервью 1987 года #ДляНастроения 🙏

Прекрасный литературный вечер в Dостоевском к 10-летию Ассоциации родителей детей и взрослых с дислексией Очень тёплая атмосфера и очень важный разговор. Вдвойне приятно было увидеть Сати Спивакову

215 лет назад в венгерском Доборьяне родился Ференц Лист. «Высокий, худой, с прелестными белокурыми волосами и глазами, цвета морской волны. Они иногда — синие, как небо, а временами — зеленые, как изумруды», — писали о Листе в своих альбомах восторженные поклонницы. Немалую роль в популярности композитора у противоположного Пола сыграло изобретение в 1839 году фотографии. Фотопортреты Листа стали помещать в витринах модных магазинов и разнообразных продуктовых лавках, — считалось, что изображения «пианиста, красивого, как полубог» существенно повышают продажи. Бесконечные романы, влюбленности, скандалы отнимали силы и время у Листа-композитора — исследователи его творчества полагают, что он написал бы намного больше, чем две симфонии, несколько ораторий и небольшие симфонические поэмы. Остальное — песни и миниатюры для фортепиано. Но современники об этом не сожалели — они весьма прохладно относились к его музыке. Зато превозносили его как пианиста, а ореол героя-любовника только добавлял ему известности. Однажды из-за него подрались две подруги — графиня Мари д’Агу и писательница Жорж Санд. Одна оставила ради него семью, уехала в другую страну, родила от него троих детей. Другая воспылала неожиданной страстью. Женщины вцепились друг другу в волосы, а Лист в это время укрылся в соседней комнате. Современники утверждали, что себя он называл, без намека на иронию, «каторжником любви». Лист стал символом венгерской музыки, но в Венгрии жил только в раннем детстве и по одним сведениям вообще не говорил на венгерском, а по другим — очень плохо. Первые слова — мама и папа — он произнес на немецком, учился писать и читать тоже на немецком. В четыре года отец отвез его в Вену. В двенадцать юный Ференц отправился во Францию — поступать в Парижскую консерваторию, куда его в итоге не приняли. С этого момента большая часть его жизни прошла в странствиях по Европе. Важную роль в биографии Листа сыграл Веймарский период, продолжавшийся с 1848-го по 1861 год: во многом благодаря его просветительской деятельности Веймар стал важным культурным центром Германии. Друзья и ученики — пианисты и композиторы — съезжались туда со всей Европы. Со своей же исторической родиной Лист впервые решил познакомиться, когда ему было под тридцать, а регулярные поездки в Пешт совершал уже в старости, после того как основал там Академию музыки. Его называли «аббатом за роялем», но никаким аббатом он не был, хотя последние лет двадцать своей жизни ходил в сутане. Он принял, так называемый, малый постриг, без каких-либо серьезных ограничений. Интереснее другое. «Я, нижеподписавшийся Ференц Лист, католик, проживающий в Париже, подтверждаю, что желаю стать масоном…», — дальше соответствующие клятвы и обязательства тридцатилетнего музыканта. Уже через год, в нарушение устава, его возведут в чин мастера. Масоном он остался до самой смерти и не считал это грехом. Ференц Лист скончался в Байройте. Простуженный, он приехал на фестиваль, чтобы поддержать любимую дочь Козиму. После смерти своего мужа Рихарда Вагнера она возглавила фестиваль его имени. Вскоре простуда перешла в воспаление легких, композитор совсем ослаб и скончался 31 июля 1886 года. Чтобы не омрачать торжество, местные власти по согласованию с Козимой траур не объявили. Листа не похоронили на родине в Венгрии, где он когда-то создал Академию музыки. Он не нашел последнего приюта в Веймаре, ставшим во второй половине XIX века музыкальным центром благодаря его многолетним усилиям. В любом из этих городов могила Листа стала бы местом паломничества. Вместо этого прах великого пианиста и композитора покоится на тихом кладбище Байройта.

130 лет назад в Казани родился Евгений Шварц — драматург («Обыкновенное чудо», «Дракон», «Сказка о потерянном времени» и др.), журналист, сценарист и автор замечательных мемуаров «Телефонная книга», при составлении которых он использовал страницы своих тетрадей для создания­ почти 200 портретов современников. Мало кто знает о том, что у Шварца была одна болезненная особенность — автор не выносил печальных финалов. Ужас перед историями с плохим концом преследовал его с детства. В дневнике он пишет: «Я восхищался храбрым мальчиком, восхищался песенкой, читал спокойно и весело, — и вдруг Гаврош упал мертвым. Я пережил это как настоящее несчастье. „Дурак, дурак“, — ругался я. К кому это относилось? Ко всем. Ко мне за то, что я ошибся, считая, что Гаврош доживет до конца книги. К солдату, который застрелил его. К Гюго, который был так безжалостен, что не спас мальчика. С тех пор я пере­читывал книгу множество раз, но всегда пропуская сцену убийства Гавроша». Он вспоминал, как заткнул уши, не желая слушать сказку о Дюймовочке, будучи уверен, что она обречена. Родители этим пользовались: «Если я, к примеру, отказывался есть котлету, мама начинала рассказывать сказку, все герои которой попадали в безвыходное положение. „Доедай, а то все утонут“. И я доедал». Уже подростком прочитав «Войну и мир», Шварц опозорился, когда взрослые обнаружили, что он не знает, чем кончилась дуэль Пьера с Долоховым, как обычно пропустив все «опасные» места. Если в андерсеновской «Тени» Ученого казнят, то в вариации Шварца для отруб­ленной головы вдруг находится живая вода. И так было всегда. Он избегал безысходности даже в драме «Одна ночь», рассказывающей о блокадном Ленинграде. Небольшой фрагмент из «Обыкно­венного чуда», в котором Шварц вложил свой взгляд на «драматургию без боли» в слова героини Екатерины Васильевой, Эмилии.

130 лет назад в Казани родился Евгений Шварц — драматург («Обыкновенное чудо», «Дракон», «Сказка о потерянном времени» и др.), журналист, сценарист и автор замечательных мемуаров «Телефонная книга», при составлении которых он использовал страницы своих тетрадей для создания­ почти 200 портретов современников. Мало кто знает о том, что у Шварца была одна болезненная особенность — автор не выносил печальных финалов. Ужас перед историями с плохим концом преследовал его с детства. В дневнике он пишет: «Я восхищался храбрым мальчиком, восхищался песенкой, читал спокойно и весело, — и вдруг Гаврош упал мертвым. Я пережил это как настоящее несчастье. „Дурак, дурак“, — ругался я. К кому это относилось? Ко всем. Ко мне за то, что я ошибся, считая, что Гаврош доживет до конца книги. К солдату, который застрелил его. К Гюго, который был так безжалостен, что не спас мальчика. С тех пор я пере­читывал книгу множество раз, но всегда пропуская сцену убийства Гавроша». Он вспоминал, как заткнул уши, не желая слушать сказку о Дюймовочке, будучи уверен, что она обречена. Родители этим пользовались: «Если я, к примеру, отказывался есть котлету, мама начинала рассказывать сказку, все герои которой попадали в безвыходное положение. „Доедай, а то все утонут“. И я доедал». Уже подростком прочитав «Войну и мир», Шварц опозорился, когда взрослые обнаружили, что он не знает, чем кончилась дуэль Пьера с Долоховым, как обычно пропустив все «опасные» места. Если в андерсеновской «Тени» Ученого казнят, то в вариации Шварца для отруб­ленной головы вдруг находится живая вода. И так было всегда. Он избегал безысходности даже в драме «Одна ночь», рассказывающей о блокадном Ленинграде. Небольшой фрагмент из «Обыкно­венного чуда», в котором Шварц вложил свой взгляд на «драматургию без боли» в слова героини Екатерины Васильевой, Эмилии.