Posts of Пришвин

Мы ведь все в любви своей от невесты в приданое получаем звезды и месяц, и песенки, но куда-то они деваются после брака. 4 ноября 1935

Раньше человек власти имел разное лицо для людей разного состояния, положения, образования, теперь человек власти имеет одно лицо, обращенное к уравненному человеку, выведенному из всей массы населения; такой средний выведенный человек в русской жизни оказался сукин сын, и власть ведет себя с ним, как с сукиным сыном; это доказывает правило, что всякий народ достоин своего правительства. 3 ноября 1920

Если будет война я, как гражданин, готов защищать СССР и, если придется, умру с чистою совестью: мое слово верное, как сказал, так и будет. Но если меня обяжут написать поэму о войне или даже просто о наших достижениях, то я этого сделать не властен. 2 ноября 1930

Мороз – 6° и свет, Ляля принесла мне путевку на 2 ноября, значит, завтра я перемещаюсь в Барвиху. Читали вместе вчера дневник Л. Н. Толстого перед его уходом. Припомнилась всеобщая защита Софьи Андреевны тех, кто стоял на ее стороне: они говорили, что С. А. чуть ли не своей рукой четыре раза переписала «Войну и мир». Это значит, что те люди смотрели на любовь с точки зрения ее полезности. Пора бы людям разоблачить и любовь и поэзию от их «полезности» и объявить для всех идеалом, что любовь свободна от деторождения, а поэзия от стихов. 1 ноября 1953

Из первого же опыта намечается, что играть в политику поэту с нерешенными вопросами в душе опасно. Политика сейчас – это как религия в прежнее время. 31 октября 1951

Бабочка чем хороша и особенно прекрасна и свята, что, летая с цветка на цветок, собирая пыльцу, оплодотворяя растения, работая, как все, совершенно молчит, а пчела, работая, жужжит. Если бабочка «святая», то пчела, по-моему, просто труженица, и я не назову ее святой до тех пор, пока не узнаю до точности, о чем же именно она жужжит. 30 октября 1934

Уезд весь общелкан войсками — красными и отчасти белыми, город «эвакуирован», то есть из него вывезено все, даже пожарная труба, и остаются одни жители. Слобода имеет связь с деревней, буржуазия давно разбежалась, остаются: интеллигенция. Остановились мы с доктором помочиться открыто на главной улице, никто больше на это не обращает внимания, и говорили, мочась, о зиме: — Вот она какая, настоящая-то смерть — грядет, грядет большое, черное, лохматое, с белым холодом впереди себя, вот он, белый, забегает вперед далеко, окружает, забирается в самую душу, зовет и машет: «Гряди, гряди!» Скоро всякая попытка смеяться исчезнет, холод скует щеки и холодеющие пальцы напишут последнюю главу: «Завещание». И то напишу, если я не знаю, кому передать это завещание, чтобы оно сохранилось и достигло своего назначения? Какая-то ужасающая черта в три месяца — Декабрь, Январь, Февраль — а там голубь чистый, месяц ясный, жизнь святая, прекрасная звездочка... Там, за чертой. Михайло говорит, проехав последнюю цепь: «По чьей земле едем, по красной или по белой?» Подумали с Максимом и решили так, что это наша земля, мы едем, наша. ...Иду не на разведку, а обсуждать, обговаривать, приучаться к будням наступающей трагедии. ...Так оно и оказалось, уже успели обсосать чудище, сам Сатана явись — прижились бы; теперь говорят, что Воронеж занят был красными на 5 часов, потому что гарнизон вышел усмирять какой-то бунт (Махно?), что бой под Чернавой, а с Тербунов «правильное» ж. д. сообщение белых с Касторной. Крестьянин бросает лошадь и телегу. Мужик о пулемете: «Опять закашлял». ...То красное, что ехало на север, теперь опять пошло, гремит на юг, и верблюды прошли, и медведь. ...о чем думаешь на улице, поймав себя: вот телеграфный столб против моего дома без проволоки, хорошо в ненастную ночь спилить его, грязью замазать (никто и не заметит) и за ночь — всю ночь работать! — наколоть дров. На площади Революции (Сенной) хоронили 14 удавленников, оставленных казаками на ст. Боборыкино. Вспоминали вечером про Оптину Пустынь, старца Анатолия — неужели и там теперь конюшни и казармы? Дом после солдат: окна растащены, двери; без окон, без дверей дом, и ветер выносит на улицу тряпье, рогожки; и эти рогожки и тряпье собирают на топку. На улицах развешивают картины с изображением крестьянина-«середняка». 29 октября 1919

Женщины в своих разговорах высказываются о мужчине приблизительно, как великие державы о колониях... 28 октября 1947

Пришел торжественный день осени, безоблачный, тихий. Я чувствую в таких днях торжество внутреннего глубокого существа, победившего внешние страдания. 27 октября 1951

Сегодня мороз так подсушил, что встречать солнце я вышел в валенках. Трава была белая, но река не дается, даже нет заберегов, и только ямки от ног людей, когда-то ходивших купаться, наполненные дождевой водой, стали от мороза белыми пятнышками. Солнце всходило за спиной у меня, за крутым лесным берегом, и тень от него большая легла на ту сторону реки на пойму до самого села Козина. От солнца окна в селе загорелись; а тень от берега стала быстро отступать к реке. Пока я стоял, тень подошла к реке и в ней утонула, а река заиграла. Нет, я не природу описываю... и не себя в природе. Конечно, я вижу себя в прошлом и чувствую в настоящем, но то, что я описываю, относится к будущему, где меня нет. Мне кажется, я теперь в радостном трепете описываю одежду существа, идущего к нам не в страдании, как было и как оно еще есть, а в славе. 26 октября 1948

Теперь бывает со мной, что напишу какие-нибудь слова, и ими как бы освобожусь от темного рабства своей жизни и чувствую впереди свободу и, пожалуй даже, «прекрасное мгновение». И только теперь понимаю, как это жизненно было у Гёте, что Фауст умер в попытке остановить прекрасное мгновение. 25 октября 1951

Никогда не видал такой серой осени: время как будто навсегда остановилось и не продолжается. Лес – черные стволы, и между ними не на ветках, а прямо в воздухе, как неподвижные желтые птицы, отдельные листья. Только на рябине осталась единственная веточка с ее рябиновыми сложенными лесенкой лепестками. Молодой клен весь уцелел, я тронул его, и он весь сразу опал к моим ногам. 24 октября 1952

Дантов ад, я думаю сейчас, явился поэту, еще не потерявшему страха перед концом жизни: ему страшно – вот и ад; но если до конца доживешь, то не страшно и нечего бояться: спокойно становится и хорошо. 23 октября 1952

Удачное наступление немцев на Ростов мало-помалу плесневеет, как все их удачные наступления. 22 октября 1942

Открыл занавеску, загасил лампу. В бору еще остался, как весной, пятнами снег и основания деревьев окутаны белеющим паром. Невозможно бы узнать, весна это или осень, если бы не память и особое чувство осенней принижающей безнадежности вместо весенней подымающей бодрости. Мы теряемся, как стволы деревьев в тумане, перед грядущим, возможно, ужасным и унизительным. Особенно всем жутко вспомнить, что в программе фашистов будто бы есть цель уничтожения славян... Пусть, пусть! Только бы поскорее открылась завеса, скрывающая от нас правду той стороны. И вот мне чудится, что как бы ни был немец велик своими победами, меня лично и вообще личного русского ему никогда не победить. Пройдет немного десятилетий тесного соприкосновения русских с немцами, и скрытно умный стерегущий глаз русского человека, устремленный на немца, заискрится внутренним смехом. 21 октября 1941

Цыгане. За ветром от железнодор. насыпи, в овраге, но не у самой речки семья цыган повесила на палку брезент и жила себе, как ни в чем не бывало. Мать в цветистой одежде цыганской крадущейся походкой красовалась возле чумазых детей, а цыган на далекий слух звенел молотком по железу: вероятно, переделывал украденную подкову, чтобы не узнали. Рабочие-великаны ворочали шпалами. Их лица были прямо с обложки «Красной Нивы», и таким жалким вспоминался русский интеллигент в пенсне. Сочувствие красоты моей было на стороне рабочего, и вдруг предстало мне, какое великое у нас дело, ведь действительно вот новый человек идет и действительно какая-то гадливость является, когда представляешь себе рядом с ними тела попов, купцов, адвокатов и тощих интеллигентов. Удары молота, звон шпал, потом каша и хлеб, водка, сон… 20 октября 1930

...вспоминая свое прошлое, мне кажется теперь, будто мальчиком я не улыбался, что я рожден без улыбки и потом постепенно ее наживал. 19 октября 1942

Отдыхал, пытался писать и вечером поехал в Москву. По дороге любовался людьми русскими и думал, что такое множество умных людей рано или поздно все переварит и выпрямит всякую кривизну, в этом нет никакого сомнения: все будет как надо. 18 октября 1939

Всякая власть, уходя, оставляет за собою говно. Дождь, грязь, да, истинно, истинно говорю, всякая власть, приходя, обещает рай и, уходя, запирает общество в собственный нужник. 17 октября 1919

Осень в деревне тем хороша, что чувствуешь, как быстро и страшно проносится жизнь, ты же сам сидишь где-то на пне, лицом обращенный к заре, и ничего не теряешь, все остается с тобой. Синички во все окна стучатся: «Пустите, пустите!» 16 октября 1953

То место, где я стою,– единственное, тут я все занимаю и другому стать невозможно. Я последнюю рубашку, последний кусок хлеба готов отдать ближнему, но места своего уступить никому не могу, и если возьмут его силой, то на месте этом для себя ничего не найдут и не поймут, из-за чего я на нем бился, за что стоял. 15 октября 1936

Заря желтая холодная, непокрытая снегом земля зябнет, и даже любимые зубчики леса, расположенные пилкой на фоне зари, не говорят ничего моему сердцу. 14 октября 1941

Бабье лето, все более и более короткое, в эту осень повторялось множество раз, и наконец пришел такой день последний перед зимой – теплый-теплый, серый, но довольно прозрачный и такой тихий, что казалось, будто кто-то по мокрой душистой листве идет и шепчет: «Тише, тише, не разбудите, зайцы спят». И вот до чего хорошо в такой день на рассвете с громким порсканьем пустить гончую и затрубить с отзвуком в лесистых холмах: «Вставайте, зайцы, вставайте!» 13 октября 1932

Тусклое утро, мокрые после вчерашнего на земле лежат листья. Вспомнилось, как однажды в лесу я записал о себе и о листьях, что листья идут на удобрение, а как трудно даже подумать о том, что ведь и я тоже пойду на удобрение. Я записал тогда, что нет! в этом пункте мы расходимся с природой, что у меня удобрение плюс то, из чего выходит человек. Вот это «нечто», остающееся за вычетом природы, и не дает нам покоя. Пусть буду я, как яблоня в росте своем, в своем цвете, и до того, как плод созрел и упал, тут мы равны, пусть там яблоко, у меня сейчас «Слово правды». Но когда листья с яблони упадут, начинается расхождение: там удобрение, здесь какое-то сверхусилие, чтобы не остаться самому удобрением. Это усилие было у святого, который, умирая, стал на колена и на пороге своей кельи встретил божью матерь, это было у Фауста на виду у лемуров, этим усилием живет сейчас Коненков, убежденный в том, что он не умрет. Этим усилием спасается Грабарь, совершая ежеутренно по Москве двухчасовые прогулки, и я сам тоже сознательно возвращаюсь к детству своему, чтобы младенцем вернуться к матери своей: это ведь тоже усилие! 12 октября 1952, 79 лет

Социалист, сектант, фанатик — все эти люди подходят к жизни с вечными ценностями и держат взаперти живую жизнь своими формулами, как воду плотинами, пока не сорвет живая вода все запруды. 11 октября 1919