Posts of Political sins

Конфликт президента и премьера неизбежен. Или нет? В связи с недавним противостоянием президента и премьер-министра в Польше было бы интересно поговорить о том, насколько устойчивы смешанные системы, где президент и парламент имеют примерно равное количество полномочий. Ещё Хуан Линц указывал на опасности полупрезидентских систем: президент и парламент обладают собственной демократической легитимностью, могут конфликтовать друг с другом, и это порождает насильственное противостояние, поэтому лучше, если система будет либо полностью президентской, либо полностью парламентской, иначе есть вероятность, что по парламенту начнут палить танки. Но полупрезидентские системы тоже бывают разными. Авторы исследования 2017 года выделяют два типа: 🔜 Премьер-президентализм, где президент избирается напрямую и участвует в формировании правительства, но не может самостоятельно отправить его в отставку. Это полномочие принадлежит только парламенту. 🔜 Президентско-парламентарная система, где правительство зависит одновременно от президента и парламента: оба могут отправить его в отставку. Это создаёт стимулы для борьбы за контроль над исполнительной властью и институциональных конфликтов. Для проверки гипотез авторы сравнивают 173 страны, распределённые по четырём типам систем: полностью парламентская, полностью президентская и вот эти два смешанных варианта, что выше. Они используют четыре показателя демократии и четыре показателя эффективности государства, а затем проводят OLS-регрессии с контролем экономические, социальные и институциональные характеристики стран. 🔜 Премьер-президентализм оказывается вполне успешной моделью. По трём из четырёх показателей демократии он даже превосходит парламентаризм. После включения контрольных переменных статистически значимых различий между этими двумя системами не обнаруживается. 🔜 Президентско-парламентарная система показывает наихудшие демократические результаты. В регрессионном анализе она единственная статистически значимо уступает парламентаризму по всем четырём показателям демократии. Более того, по средним значениям она уступает даже полностью президентской форме правления. 🔜 С эффективностью правительства всё менее однозначно. Парламентаризм показывает лучшие средние результаты, а президентско-парламентарная система — худшие. Однако после включения контрольных переменных статистически значимые различия обнаруживаются только по отдельным показателям, прежде всего по правам человека. Исследователи также проверяют связь непосредственно с президентскими полномочиями и обнаруживают: чем они выше, тем хуже демократические показатели. Но проблему эндогенности никто не отменял)) Возможно, институциональное устройство отчасти отражает политические предпочтения тех сил, которые изначально создавали конституцию. Хотя вот Польша, насколько я понимаю, по логике статьи относится именно к премьер-президентализму, потому что президент там не может отправить правительство в отставку. С другой стороны, сам факт конфликта между институтами ещё ничего не говорит о типе режима: важно то, как эти конфликты разрешаются.

No text

Студенческий список: пример стратегического голосования через деполитизацию Полез я короче проверять, есть ли уже научные работы про Студенческий список на прошедших вчера сербских выборах, и оказалось, что да! И что этому движению уже почти три года. В статье (2025)🔐 разбирается, как возникла идея student-backed civic electoral list – гражданского избирательного списка, созданного и поддерживаемого сербскими студент:ками. Протесты начались после обрушения навеса вокзала в Нови-Саде 1 ноября 2024 года, в результате которого погибли 16 человек. Движение требовало ответственности за трагедию и борьбы с коррупцией, но принципиально отказывались от сотрудничества с политическими партиями, в том числе оппозиционными. Они не хотели, чтобы партии использовали протесты для собственной мобилизации. К середине апреля 2025 года студент:ки начали формировать свой список рекомендованных кандидат:ок. Чем это отличалось от других уже известных нам форм стратегического голосования? 🔜 Децентрализация. Факультеты выдвигали предложения своих кандидатур снизу вверх, а не так, что всё решает какая-та группа лиц или человек и потом спускает готовые списки вниз. 🔜 Из первого пункта следует открытость процедуры. Да, сам список не оглашали до самого периоды голосования, но были определённые критерии для тех, кто точно не могут быть включены в список. В там же Умном голосовании многие возмущались непрозрачностью процедуры, что немного подрывало доверие к инициативе. Понятность механизма же (имхо, всё это надо проверять), это доверие укрепляет. 🔜 Отказ от сотрудничества с оппозицией. Оппозиционные партии поддержали требование досрочных выборов; некоторые даже предлагали юридические команды, медиаресурсы и волонтёрские сети. Но движение настаивало, что протест – не площадка для коопатции кадров в партии. Well, не уверен, что это достоинство, но мы же тут основные отличия перечисляем. Но главный посыл статьи в деполитизации инициативы (хотя я бы сформулировал это скорее как деиделогизацию), то есть подход к выборам как к инструменту и отказ от того, чтобы встраиваться в уже существующую партийную систему.

Почему "маленькие" страны не всегда подчиняются "большим"? Есть одно представление о политике, от которого у меня дичайше припекает: в мире есть одна-две-три крупные державы с высоким экономическим развитием и военной мощью, и вот они полностью определяют всю политику всех остальных стран, влияя на них либо напрямую, либо косвенно. Но вот вам такой хоттейк: считать, что экономически слабые страны – просто пешки в большой геополитической игре, которые не могут самостоятельно влиять на происходящее – это конспирология похлеще влияния вышек 5G. Ну вот например статья Analyzing the Foreign Policy of Microstates: The Relevance of the International Patron-Client Model (2017)🔐показывает, что всё устроено намного сложнее и интереснее. Автор предлагает посмотреть на отношения между микрогосударствами и крупными державами через модель патрон-клиентских отношений. Сильная страна предоставляет финансовую помощь, инвестиции и гарантии безопасности, а маленькая взамен поддерживает её дипломатически, голосует в ООН нужным образом или помогает решать какие-то внешнеполитические задачи. Да, эти отношения асимметричные, но это ещё не значит, что одна сторона только отдаёт приказы, а другая безропотно их исполняет. У слабой стороны тоже есть ресурсы, с помощью которых она может торговаться. Для проверки этой идеи автор изучает три государства: Сент-Китс и Невис в Карибском бассейне, Сейшельские Острова в Африке и Палау в Тихом океане. Исследование основано на полевых поездках 2011 года, полуструктурированных интервью с представителями разных общественных и политических групп, а также анализе документов, газет, научной литературы и экономических данных. 🔜 Первый важный момент: зависимость действительно существует. Туризм составляет около половины ВВП Палау и больше трети ВВП Сейшел. Публичный долг Сент-Китс и Невис на момент исследования достигал примерно 144% ВВП. Все три страны нуждаются во внешних инвестициях и помощи. Но автор показывает, что их правительства не просто принимают то, что им предлагают: они стараются превратить свою уязвимость в ресурс для переговоров. 🔜 Самый очевидный инструмент влияния — голоса в ООН. Для крупных государств поддержка микрогосударств может иметь значение в международных голосованиях, а для самих микрогосударств дипломатическое признание и поддержка становятся предметом торга. Бывший государственный секретарь Палау рассказывал, что другие страны обращались к правительству за поддержкой при голосованиях в ООН, а в ответ палауанская сторона интересовалась, что они могут предложить самому Палау. То есть даже у государства с небольшим населением есть актив, который может понадобиться гораздо более сильному партнёру. 🔜 Отдельный пример: отношения с Тайванем. Он предоставлял микрогосударствам материальную помощь в обмен на дипломатическое признание и политическую поддержку. В статье описываются случаи, когда от партнёров ожидали публичных выступлений и голосов в пользу Тайваня. Это вполне патрон-клиентские отношения: помощь в обмен на лояльность. Но важно, что эта лояльность не возникает сама собой из-за превосходства одной стороны — она поддерживается конкретными выгодами и договорённостями, и когда эти договорённости нарушаются, то прекращается и предоставление поддержки. 🔜 Небольшие страны могут играть на конкуренции между "крупными сверхдержавами". Сейшелы старались сохранять нейтралитет в спорных вопросах, чтобы не портить отношения с разными партнёрами. Сент-Китс и Невис развивали связи с Кубой и Венесуэлой, в том числе на фоне сокращения американской помощи. А разговоры Палау о возможном сближении с Китаем автор рассматривает как способ выразить недовольство задержками американского финансирования. Не обязательно прямо менять союзника: иногда достаточно показать, что у тебя есть альтернативы. В общем, даже в крайне неравных отношениях у менее могущественной стороны остаётся пространство для манёвра. Вопрос скорее в том, насколько умело она умеет им пользоваться.

Почему одни правительства разгоняют протесты, а другие отступают? Когда полиция применяет насилие против протестующих, это может привести к двум исходам: либо остановить протест, либо, напротив, привести к эскалации. В такой ситуации у правительства возникает дилемма: продолжать разгон, рискуя усилить мобилизацию, или отступить и пойти на уступки. От чего зависит выбор тактики работы с протестной активностью? В статье Protests and Repression in New Democracies (2017)🔒 предлагают интересное объяснение: всё зависит от электоральной устойчивости правительства. Если у правящей партии есть стабильная база сторонни:ц, которую сложно переманить на сторону оппозиции, она может позволить себе более жёсткие действия. Если же поддержка избиратель:ниц менее предсказуема, репрессии способны обернуться потерей голосов, и тогда у правительства появляется стимул отступить. Исследователь:ницы (среди них, кстати, Сьюзен Стоукс, получившая широкую известность в политологическом сообществе) сравнивают три случая массовых протестов 2013 года: в Турции, Бразилии и Украине. Они используют опросы участников демонстраций и населения, а также интервью с представителями властей, полиции и протестных движений. 🔜 В Турции правительство Эрдогана продолжило усиливать репрессии. Партия справедливости и развития опиралась на устойчивый электорат, связанный с глубоким общественным и политическим расколом. Сторонники власти могли воспринимать протестующих не как людей с обоснованными требованиями, а как противников своего политического лагеря. Поэтому насилие не обязательно грозило правительству потерей собственной базы. 🔜 В Бразилии и Украине реакция оказалась другой: власти ограничивали применение полицией силы и предлагали уступки. В Бразилии общественная поддержка протестов выросла с 55% 13 июня до 77% 18 июня на фоне полицейского насилия. При этом протестующих поддерживали люди с разными партийными предпочтениями. Репрессии могли настроить против властей не только оппозицию, но и часть их потенциальных сторонников. Получается, что выбор между репрессиями и уступками определяется не только тем, насколько протестующие мешают работе государства. Важно и то, насколько дорого правительству может обойтись подавление протеста на следующих выборах. А устойчивый электорат способен стать не только источником поддержки власти, но и причиной, по которой она чувствует более свободно в применении силовых методов подавления протестов.

Роль личности в истории? А может, в политике? В политической науке часто критикуют психологический подход и избыточное внимание к личности политика. Это пошло ещё с тех времён, когда полвека назад бихевиоризм проиграл институционализму. Не так важно, с какими намерениями человек приходит во власть: как только он становится политиком, у него остаётся одна задача – оставаться у власти, и все действия крутят вокруг этого. Предположение, что действиями политика могут руководить другие мотивы, часто отметается. Я по большей мере склонен с этим согласиться. Скажем, если президент одного государства начинает войну, он делает это не из идейных соображений, а потому что думает, что в моменте это будет для него выгодно. Могут ли у него быть представления о том, что он исполняет какую-то миссию возрождения тысячелетней державы и сохранения цивилизации, в которые он искренне верит? Вполне возможно, однако мне представляется, что эти представления наслаиваются уже постфактум для рационализации уже принятых решений, а не являются каким-то незыблемым стержнем, определяющим проводимую политику. Однако есть хорошее исследование, которое частично опровергает этот тезис (2017)🔒, в нём сравнивают психологические профили трёх турецких политиков: Тургутa Озала, Сулеймана Демиреля и Абдуллаха Гюля в разные периоды их карьеры, когда они занимали должности премьер-министра, президента, министра иностранных дел. Исследователь:ницы смотрели на их публичные высказывания с помощью Leadership Trait Analysis – методики, позволяющей вычленить психологические установки, не обращая внимания на прямые заявления, которые часто могут расходиться с реальными мыслями политиков и созданы искусственно для публики. В результате исследования обнаружилось, что многие личностные показатели оставались относительно устойчивыми при смене должности, а вот показатель ориентации на выполнение задач менялся заметнее. То есть политики не меняли свои личные установки в зависимости от должности, институциональные обстоятельства на самом деле не изменяли их представления о правильном и неправильном, что само по себе интересно. В общем, я бы сказал так: важно не то, во что политик верит, а какой у него бэкграунд и какими методами он или она привыкли действовать. Если человек вышел из структуры, повышение в которой достигалось через давление, то и в политике действия будут соответствующими (но тоже, думаю, не факт, вот было бы как раз интересно проверить, какие факторы влияют на адаптацию к условиям, а в каких случаях наоборот политик несёт за собой до конца жизни свои установки). Такие психологические установки действительно играют роль, а идеология – нет. Ну, это моё мнение.

No text

История учит помнить прошлое, но учит ли ненавидеть настоящее? Принято считать, что исторические обиды мешают странам сотрудничать. Если школьникам рассказывают о колониальном насилии и массовых убийствах, они должны начать хуже относиться к стране, которая всё это совершала. Но всё устроено сложнее, как показано в свежей статье "Teaching the past, informing the present?" (2026)🔒 Исследовательницы опрашивают 841 старшеклассника из 17 школ Сеула, которые. Опрашивают две группы: десятиклассников, которые ещё не прошли курс современной корейской истории, и одиннадцатиклассников, которые уже закончили его годом ранее. Дополнительно сравниваются школы с более проамериканским учебником "Jihaksa" и более критичным по отношению к США "Miraen". Но вот максимально тупо, что они не сделали лонгитюдное исследование и просто не опросили одних и тех же учеников до и после курса, результаты были бы в разы надёжнее. 🔜 Обучение вполне эффективно. Прошедшие курс ученики и ученицы отвечают на вопросы об исторических фактах примерно на 11 процентных пунктов чаще, чем не прошедшие, причём они лучше знают именно те факты, которые представлены в их учебнике. 🔜 У прошедших курс оценки японского колониального режима ухудшаются в среднем на 6,7 п.п. При этом поддержка сотрудничества с современной Японией практически не меняется. Более того, 54% одиннадцатиклассников согласны, что Южной Корее следует стремиться к более дружественным отношениям с Японией, и только 11% не согласны. 🔜 Ученики Jihaksa оценивают историческую роль США положительнее (+3,5 п.п.), а ученики Miraen — отрицательнее (−3,7). Но на отношение к современным США это почти не влияет: различия между группами статистически незначимы. И это отсутствие эффекта в статье преподносится как самый главный вывод. Почему так происходит? Авторки проверяют, не объясняется ли всё тем, что ученики отделяют нынешние государства от их прошлого. Но в случае Японии это не очень убедительно: 82% опрошенных считают, что Япония недостаточно извинилась за колониальные действия, а 76% полагают, что она должна нести ответственность за препятствование развитию Кореи. Поэтому учёные склоняются к другому объяснению: историческая память конкурирует с другими политическими соображениями. Например, ученики, сообщавшие о консервативных взглядах родителей, в среднем положительнее относились к современной Японии и США независимо от учебника. Имхо хорошая новость тут в том, что человек вполне может совмещать две разные позиции, которые не мешают друг другу: считать, что другая страна совершала ужасные вещи в прошлом и до сих пор несёт за них ответственность, но при этом поддерживать сотрудничество с ней сегодня.

У авторитаризма и либерализма больше общего, чем вы думаете Закончил читать книгу Анны Швенк "Flexible authoritarianism: Cultivating ambition and loyalty in Russia" (2024)🔒, которая сформулировала то противоречие, которое я давно пытался нащупать: авторитарные практики со своей идеологической стороны часто напирают на старания во благо Родины, работу на благополучие государства или какой-то конкретной идеи, но основная негласная мотивация всё равно заключается в том, что авторитарный режим предоставляет возможность улучшить своё собственное благополучие. На самом деле, всё это входит в ту самую колею симбиоза лояльности и инициативности. Авторка изучает прокремлёвские молодёжные организации в рамках двух подростковых лагерей-форумов России: "Бирюса" и "СахаСелигер", наблюдая за организацией мероприятий и проводя интервью. Исследовательница показывает, что форумы, с одной стороны, развивают предпринимательский дух и побудить на активные действия, а с другой стороны никакой особой идеологической обработки там нет! Так откуда же берётся лояльность? Из интервью следует, что молодые участни:цы форума ВЕСЬМА пренебрежительно отзываются об органах власти, указывая на их коррумпированность, а проблемы России часто оправдывают менталитетом (что вообще-то очень плохо уживается с тем, как мы привыкли воспринимать идеологическую обработку кадрового резерва). Люди, однако, усваивают негласное правило: пока они сосредоточены на личном развитии, а не на системных проблемах, им открываются безграничные возможности и предоставляется поддержка для их проектов. Очень часто в ответах звучит фраза "начни с себя", и это так похоже на неолиберальную риторику о том, что нужно, несмотря на все обстоятельства, "делать себя с нуля" и не жаловаться особо, потому что это удел слабых. Есть тут над чем призадуматься, почему эти концепции так схожи. Подкупила также и география проекта: Красноярский край и республика Саха, а то обычно такие исследования грешат москвоцентризмом. Короче, советую, правда хз, где вы её найдёте в открытом доступе) Книге ставлю 7 Точек Кипения из 10! #PS_Рецензии

Посты про исследования БУДУТ, а пока можете посмотреть закономерность, которую я нашёл в данных проекта, в котором я участвую, связанную с наличием/отсутствием наблюдатель:ниц на участках: https://t.me/citizenobserver/39 (Это последний пост про прошедшие выборы, твёрдо и чётко!) Ещё послезавтра выступаю с докладом на ceecon (крупнейшая конференция по исследованию пост-совиет спейс), может быть, оттуда тоже запощу какой-нибудь интересный конь тент. Ну и маякните, если тоже там будете!

No text

Как смена режима меняет внешнюю политику или почему Эритрея поддержала РФ в ООН Меняется ли внешняя политика стран при автократизации? В новой статье “Democratic erosion and its international implications” (2026)🔐 показано, что ещё как. Чем сильнее правительство убирает внутренние ограничения, тем больше у него возможностей для изменения внешней политики. Авторка собирает данные по эпизодам демократической эрозии и сопоставляет их с голосованиями стран в Генассамблее ООН за 1990–2022 годы. В выборке 5709 наблюдений в формате страна-год и 48 стран, которые были демократиями, но автократизировались. Главный индикатор – доля голосований против большинства в Генассамблее (если большая часть стран имеет консенсус, а наблюдаемая страна голосует против) В год зарождения автократии эффект практически нулевой. Через год страны начинают чаще голосовать против большинства. Однако наиболее заметный эффект появляется примерно через четыре года: отклонение увеличивается примерно на 36% относительно предыдущих голосований этой страны в период демократии (ну это видно на графике, но лол, вы посмотрите на эти доверительные интервалы, которые пересекают ноль, ну что за позорище). Исследовательница также разбирает два отдельных кейса: 🔜 Венесуэла при Чавесе дистанцируется от США и традиционных партнёров, сближается с Кубой, Россией, Китаем, Ираном и другими странами, а через ALBA пытается создать альтернативную региональную структуру. 🔜 Венгрия при Орбане, напротив, не выходит из ЕС и НАТО, а пытается менять их изнутри: усиливает связи с Россией и Китаем, сопротивляется отдельным решениям ЕС и блокирует некоторые совместные решения. В общем, автократизация страны может менять не только внутренние институты, но и международное поведение государства – причём необязательно через выход из существующего порядка, а иногда через попытку спорить с ним изнутри. Ну вообще там говорится так, будто меняется глобально внешнеполитический курс, но имхо это тупо показатель того, что демократии голосуют одним образом, автократии – другим, поддерживая друг друга в обмен на сотрудничество.

No text

No text

No text

No text

No text

No text

No text

Как наблюдатели становятся гражданской силой Наблюдение за выборами объединяет людей вокруг конкретной задачи: проследить, чтобы голоса посчитали честно. Но что происходит, когда эта работа выходит за пределы избирательного участка? Могут ли наблюдательские движения способствовать демократическим изменениям? Об этом мы поговорили с политологом Дмитрием Козьминым, автором канала @politicalsins. Особенно значимую роль такие движения могут играть в гибридных режимах, где власть ограничивает политическую конкуренцию, но всё ещё оставляет пространство для независимой гражданской активности. Исследователь Макс Грёмпинг объясняет это сочетанием двух условий: есть нарушения, которые побуждают людей действовать, и есть возможность объединяться, чтобы им противостоять. В устойчивых демократиях стимулов для такой мобилизации обычно меньше, а в закрытых автократиях независимую самоорганизацию подавляют репрессии. Участвуя в наблюдении, люди учатся собирать доказательства, координировать работу и публично отстаивать свои требования. Между ними возникают связи и доверие, накапливается опыт совместных действий, который можно использовать и после выборов. Так наблюдательское движение может стать самостоятельной гражданской силой. В карточках собрали примеры из Сербии, Хорватии и Филиппин, где наблюдательские организации внесли вклад в демократические перемены.😎 ➡️Подпишитесь на Political sins ➡️и «Академию Антикоррупции»

Карманные партии в автократиях – для чего, а главное зачем? Обычно мы представляем так называемую системную оппозицию только как декоративный элемент, который настоящей оппозицией точно не является. Но если власти могут просто не пустить опасного конкурента на выборы, зачем вообще разрешать десяткам маленьких партий участвовать в политике? В новой статье Mari Aburamoto и Masatomo Torikai (2026)🔒 смотрят на Россию и приходят к довольно интересному выводу: малые оппозиционные партии нужны режиму не несмотря на то, что они слабые, а во многом именно потому, что они слабые. Исследователь:ницы собирают оригинальный массив из 367 региональных законодательных выборов в России в 2003-2024 годах, а для основного анализа используют выборы 2012-2024 годов. Смотрят на количество зарегистрированных и участвующих партий, явку, результат Единой России и региональные характеристики, а затем дополняют регрессии конкретными кейсами. Начинается всё с реформы 2012 года. После протестов против выборов 2011 года требования к регистрации партий резко смягчили: минимальное число членов уменьшили с 50 000 до 500, а дополнительный сбор подписей для участия в выборах отменили. Число зарегистрированных партий после этого взлетело и в какой-то момент достигло 78. Казалось бы, если режим хочет контролировать выборы, зачем ему создавать такую пёструю партийную систему? Здесь работают два механизма: 🔜 Первое – видимость конкурентности. Чем больше партий есть в бюллетене, тем больше выглядит политический выбор. Даже если реальной угрозы для власти эти партии не представляют, сам факт их существования позволяет показать выборы как конкурентные. В статье прямо используется идея "decorating" electoral field: маленькие партии как бы украшают электоральное пространство, создавая ощущение плюрализма, не отдавая при этом контроль над ним. Я уже на этом моменте хотел раскудахтаться, что электоральные автократии демократиями-то не хотят казаться, однако увидел в статье некоторое эмпирическое подтверждение: малые партии чаще появляются именно там, где у власти ситуация хуже: Если в одном регионе предыдущая явка была на 20 п.п. ниже, чем в другом, модель ожидает примерно на 1,24 больше зарегистрированных и на 1,16 больше участвующих партий. Если же предыдущий результат Единой России был на 20 п.п. ниже, ожидается примерно на 1,8 больше зарегистрированных и на 1,4 больше участвующих партий. То есть партии распределены не случайно: больше их появляется там, где режиму потенциально труднее обеспечить привычный электоральный результат. 🔜 Второй механизм - дробление оппозиции. Малые партии забирают голоса друг у друга. Например, Коммунистическая партия социальной справедливости и коммунисты России оттягивают голоса у КПРФ. Однако помимо партий-спойлеров есть гораздо более структурированные стратегии. Вместо того чтобы просто копировать другую партию, можно занять политическую нишу, в которой потенциально может возникнуть протест. Очень показателен пример партий пенсионеров. Пенсионеры были важной частью электоральной базы системной оппозиции, поэтому во время пенсионной реформы 2018 года возник довольно неприятный для власти вопрос: что будет, если недовольство пенсионной реформой объединит всех этих избирателей вокруг более сильной оппозиции? Вот тогда-то и пригодилась партия пенсионеров, которая впитала в себя часть протестного электората от последствий пенсионной реформы, но не стала открыто выступать против режима. Одна пенсионная партия (социальной справедливости) критиковали отдельные действия правительства, однако не выступили против самой пенсионной реформы, а вот Партия Пенсионеров прямо поддержала предложенные изменения. Оппозицию, пусть и лояльную, получилось ещё и дополнительно раздробить. Ну и там ещё и Новые люди разбираются, и ЛДПР в Хабаровске, но ту мач инфы для одного поста, давайте сами там посмотрите. Отсутствие оппозиции организовать сложнее сложнее, чем управлять оппозицией. Вот когда одна, пусть и псевдооппозиционная партия, аккумулирует весь протест, вот тогда это может создавать потенциальную угрозу режиму. А вот наличие большого количества партий вовсе не означает угрозу режиму. Как мы видим, часто даже наоборот.

Чем прошедшие выборы отличаются от предыдущих? В политической науке по отношению к выборам различают два термина: electoral integrity & electoral capacity – [James 2019]. Первое относится к честности выборов, а вот второе – к способности организовать их по правилам, соблюдая все формальные процедуры. Скомбинировав эти два фактора, мы можем получить следующие комбинации: 🔜 Честные + по всем правилам, которые есть в большинстве демократических государств 🔜 Честные + с ошибками, которые характерны для государств со слабой административной системой, где ошибки допускаются не специально (про такой случай я писал здесь) 🔜 Нечестные + по всем правилам, когда есть фальсификации, но они работают как отлаженный механизм, и процедуре выборов придаётся большое значение. 🔜 Нечестные + с ошибками. По всей видимости, это текущий российский случай. Обычно электоральные автократии всегда пытаются не только продемонстрировать, что выборы прошли строго по правилам, но и строго следить за соблюдением этой процедуры. Выборы от этого не становятся честнее, но у граждан появляется "ага, они умеют фальсифицировать выборы хорошо, значит, у них всё под контролем". А политики (что подконтрольные, что неподконтрольные), видят чёткие правила игры и понимают, как им действовать для достижения своих целей. Они уверены, что, проявив лояльность, они получат своё место в органах власти. При прохождении текущей процедуры голосования были зафиксированы не только нарушения, дающие больше процентов голосов Единой России, но и формальные процедурные нарушения, которые не были самоцелью и произошли по недосмотру: например, в Кировской области ЗАБЫЛИ включить кандидата в бюллетень, поэтому выборы просто перенесли на 2027 год, сбои электронного голосования и проблемы с выдачей бумажных бюллетеней вряд ли были запланированной акцией, просто система разучилась выполнять свои базовые функции. С одной стороны, это можно воспринять как полную уверенность властей в своей вседозволенности. Мол, им стало настолько наплевать на процедуру выборов, потому что они могут нарисовать себе любые результаты, поэтому за ходом голосования вообще можно не следить и выполнять его как попало. Однако тут есть более логичное объяснение: из-за снижения электоральной конкуренции даже базовые механизмы выборов, не относящиеся к фальсификациям, подверглись эрозии. Не хотелось бы торговать копиумом, но если автократ плохо контролирует ту сферу, где ему важно показывать стабильность, надёжность и работающий административный аппарат, то быть автократом ему осталось недолго.

Фрагментация парламента как фактор дестабилизации режима Перед наступающими российскими выборами у меня многие спрашивают – какой смысл голосовать за "псевдооппозиционные" партии, если их риторика и голосование в Думе фактически ничем не отличается? Если они все одинаковые и поддерживают текущий политический режим, то что поменяется от того, что одна партия наберёт чуть больше, а другая – меньше? 🔜 В политологии есть такой показатель, как "индекс эффективного числа партий", позволяющий измерить фрагментированность парламента. Исследование 2025 года на данных из автократий Латинской Америки показывает, что чем выше эта фрагментированность, тем больше вероятность последующей смены режима. Это происходит из-за того, что каждая из партий начинает тянуть одеяло на себя, партии начинают конкурировать друг с другом за внимание автократа, и это приводит к тому, что на их противостояние тратится слишком много ресурсов, и система дестабилизируется. В краткосрочной перспективе, правда, это выгодно автократу, потому что его не свергнут его же собственные элиты, так как просто не смогу объединиться. 🔜 Играют роль не только прямые последствия, как соотношение мест в парламенте, но и результаты выборов сами по себе. Авторитарные лидеры всегда пытаются набрать больший процент голосов, чем в прошлый раз, чтобы продемонстрировать свою власть (вот в этой статье 2019 года это хорошо подтверждается эмпирически на данных 1946-2017) Если же этот результат будет на 1-2% меньше, это уже будет сигнал элитам и гражданам, что у системы не получается "держать планочку" и что-то идёт не по плану, а авторитарным лидерам крайне невыгодно такое демонстрировать, это всегда играет против них, даже если контроль над парламентом созранился в том же объёме. 🔜 Аргумент о том, что нельзя голосовать за партии с жёсткой провоенной риторикой, потому что тогда это убедит власти, что все хотят более жёсткого продолжения войны, мне не кажется хоть сколько-нибудь валидным. Я вам такой маленький секрет открою: если бы была возможность вести войну более агрессивно, это бы уже делали. А в то, что голосование за КРПФ/ЛДПР воспринимается как поддержка войны, мне не очень верится. Очевидно, что люди голосуют за них по другим причинам. Я вот пока сейчас это писал, я даже подумал: а не является ли провоенная позиция всех партий способом демобилизовать протестный электорат? Чтобы за эти партии было голосовать ещё более противно и люди из-за этого не пошли на выборы. Эмпирически я это внезапное предположение не могу подтвердить, но think about it! Короче, сторонни:цам изначального аргумента выше я бы посоветовал посмотреть на это чисто математически: чем больше вы уравниваете одинаково противные вам партии своими голосами, тем слабее политический режим, потому что это порождает большую конкуренцию за ресурсы. P.S. Хочу всё-таки высказаться на тему того, что стало с умным голосованием, но сразу предупреждаю, это моя личная позиция, не экспертная. Вот насколько было вели́ко умное голосование в своей изначальной задумке: власть использует ухищрения мажоритарной системы, чтобы раздробить протестный электорат, а мы давайте не будем на это покупаться и сами объединим протестные голоса без привязки к нашим симпатиям/антипатиям, воспринимаем кандадат:ок тупо как таран против ЕР. А теперь что? Ой нет, этих поддерживать нельзя, они за войну, а вот эти из партии, которая высказалась за мир, мы их поддержим! Ну и что, что они наберут 3-5%, зато они за мир! Как можно поддерживать реальных перспективных конкурентов ЕР, если они высказываются за войну? Как будто от их провоенной/антивоенной позиции в ГД что-то изменится и как будто они не высказываются громче всех, чтобы просто попытаться защититься от репрессий. Не знаю, ну проходили же уже эту дискуссию 7 лет назад, когда никто не хотел голосовать за сталинистов из КРПФ, объясняли, что голосуем на за позицию, а против ЕР, потому что структурно и институционально партийная система это гораздо более важная конструкция, чем показная идеологическая позиция, которая ни на что не влияет. В общем, с изначальной идеей УмГ, которая казалась мне очень прорывной и перспективной, это, к сожалению, не имеет ничего общего. Но имеем что имеем.

Как итоги выборов меняют представления о прошлом В Чили правые партии и кандидат:ки особенно сильно ассоциируются с темой общественной безопасности и борьбой с преступностью. Поэтому авторы нового исследования (2026)🔐 предполагают: если правые неожиданно выигрывают очень конкурентные выборы, это может заставить людей по-другому интерпретировать собственные воспоминания о преступности. Человек, который ещё вчера считал ситуацию относительно стабильной, после победы правого кандидата может начать вспоминать последний год как период роста преступности. В выборку попадают люди, которых опросили за 14 дней до или после выборов + выбирают муниципалитеты, где правый кандидат победил или проиграл с очень небольшим отрывом (не более 10 п.п) Сравниваются практически одинаковые по политической конкуренции ситуации, видимо, чтобы сделать закос под RDD и сказать, что победа была фактически рандомизирована, но они, к своему благу, этого не утверждают. 🔜 После победы правого кандидата вероятность того, что человек скажет, что преступность в стране выросла за предыдущие 12 месяцев, увеличивается примерно на 8,9 пп. 🔜 При оценке преступности в собственном муниципалитете эффект ещё больше – 13,6 пп. 🔜 Для преступности в собственном районе – 9 пп. При этом был контроль и над реальным уровнем преступности, и над тем, что люди просто стали обращать больше внимания на преступность (был вопрос боитесь ли вы сами стать жертвой преступности, эффект нулевой). То есть люди реально видят победу кандидата, который/ая в своей риторике использует тему борьбы с преступностью и думает "ну раз выиграл этот кандидат, значит, реально такая проблема есть, иначе бы люди так не голосовали!" Мы привыкли думать, что выборы просто выявляют уже существующие представления граждан: люди помнят, насколько всё было хорошо или плохо, а затем голосуют исходя из этого. Но на этом исследовании мы видим, что причинность может работать и в обратную сторону: сами результаты выборов способны изменить представления о том, какой была ситуация до них. А значит, выборы могут менять не только того, кто будет отвечать за будущее, но и то, какова память о прошлом, из-за которого этого политика выбирали. В общем, после выборов меняется не только власть, может немного измениться и прошлое.