Posts of Мохолит

Почему всё ещё не появился русский хоррор? Причины называют разные. Самая претендующая — в России исторически неспокойно, а для хоррора нужны сытость и подстриженный у дома газон. Подразумевается, что жанр-то щекочущий, он непредставим без жажды испуга, и потому не способен укорениться там, где человека взаправду перемалывают жернова. Мнение обоснованное и, скорее всего, ошибочное. Есть одна большая, многонациональная, с виду демократическая страна. Ею правит человек, родившийся в начале 1950-х годов. Этого президента обвиняют в том, что в бытность силовиком он преследовал противников режима, устроившего в ХХ веке геноцид собственного населения. Страну одолевают сепаратизм и исламистский терроризм, её современная технологичная столица резко контрастирует с бедной серой провинцией. При этом хоррор в Индонезии находится на небывалом подъёме, хотя её подушевой ВВП в три раза ниже российского. Хоррор в России не удаётся из-за отсутствия дискурсивной сплочённости, неких разделяемых понятий о природе местного страха. Например, у нас нет актора хоррора, того, кто должен пугать. Это маньяк? Несмотря на «Мосгаз», сюжет остаётся заимствованным, американским. Мертвец? Да кого им... Скрывающий что-то сосед? В человейниках нейборхудс невозможен. Какая-то тварь? Наша нечисть календарна и двойственна: не столько пугает, сколько наказывает, судит. Власть, государство? Объявление о том, что Колыма является родиной нашего страха, встретило народный отпор. Вирус? Да чихали все на него. В общем, для пугания необходима поименованная, мгновенно узнаваемая фактура, очищенная от посторонних значений. Нет и места хоррора. Три четверти населения живёт в городах, но герои русского хоррора едут за ним в деревню, на дачу, в лес, горы, болото, куда угодно, кроме родных панелек, заводов, казарм, офисных зданий, общежитий, университетов, кофеен и военных частей. Если же герои остаются дома, за решётками на окнах и железной дверью, импортированный из субурбии ужас не может взять эти маленькие крепости, как привык брать жилища через калитку на заднем дворе. Тот же индонезийский хоррор работает от фольклора, там очень много духов, а зло может быть сильнее имама или даже крыться в нём. Россия уже не живёт в объясняющей религиозной рамке, да и существуй она, к ней всё равно бы не подошла демифологизированная советская нечисть, сказочная и смешная. Поэтому на передовой страха не старая гвардия из леших и водяных, а выдуманные недавно саспыги. В то же время советский проект создал все условия для хоррора как раз в силу своей дискурсивной сплочённости. Чем дворцы творчества и культуры не запущенные замки с призраками, не готический след былого величия? Вампиры в пионерлагере оказались возможны, потому что в 1980-х там отдохнули миллионы подростков, из страхов которых Иванову удалось сделать выжимку. Хоррор — это антипрогрессистский, тёмный жанр, человек в нём лишён субъектности. Всплески хоррора приходятся на плохие эпохи, когда очередной позитивистский проект оказывается несостоятельным. Тем страннее, что в постсоветской России хоррор не ушёл дальше быличек, паст, завезённых издалека кровососов, Кабира и его подкабирников. Ничто из этого не тянет на манту, на реакцию по поводу чего-то несработавшего, ошибочного, а ведь ошиблись-то ого-го, похлеще Великой Французской... Природа хоррора заключается в нарушении тождества, в нём вместо субъекта рассматривается процесс, будь то становление монстром, трупом, убийцей, катастрофой, грибом... объект в хорроре (например, тело) изменяется в потоке аффектов, превращаясь в нечто неизвестное и потому пугающее. Для хоррора важно знать своё, причём самое бытовое, всем знакомое, как придорожная закусочная у Линча, только так можно разорвать тождество и засвидетельствовать иное. Ну а мы? А мы не знаем. Не хотим знать. Первый русский хоррор напишет культуролог, а может, социолог, в общем, немножко юродивый персонаж, потративший годы на изучение шинных лебедей ЖЭК-арта и запаха картофелехранилищ.

Рецензия на повесть Леонида Юзефовича «Поход на Бар-Хото».

Прошло больше двух лет с тех пор, как мне довелось ознакомиться с рукописью Ирины Маркиной и написать на неё рецензию. И вот, благодаря стараниям Вадима Левенталя, «Благодетель» вышел на бумаге. Поздравляю Ирину, написавшую в хорошем смысле несовременный текст. Когда вы умны, когда вам есть что сказать, даже взаимоотношения помещика и архимандрита из 1870-х невероятно увлекательная тема. Ощущение от «Благодетеля», как будто прочитал что-то из второго эшелона русской классики. Друзья! Если ваш текст хотя бы минимально талантлив, а сами вы напористы, рано или поздно вас издадут. Будьте трудолюбивы, дисциплинированы и никогда не отчаивайтесь. За каждую рукопись, которая кажется мне достойной, я всегда прошу на этом канале.

Разбор элегической повести Амира Сабирова «Косница».

На премии «Ясная Поляна» читательский приз взял нейрослоп Максима Привезенцева «Маяки Сахалина». Он был не руиной, а вызовом. Не памятью, а позицией. Бунтарь. Его пытались разрушить — не со зла, а по привычке. Первым заметил писатель Амиржан Есенгазиев. В романе есть прогалины живого письма, но они густо забросаны вот таким: Современная версия мифа: медведь в человеке — не в лапах, а в жестах. Идти вспять для него значит не вернуться, а удержать. Как и всякий талантливый литератор, Привезенцев предугадал реакцию на свою книгу: Мы засмеялись. Не потому, что смешно, а потому что иначе застываешь. Роман победил в читательском голосовании, обойдя даже «Поповича» Шаргунова. Конечно, это просто довесок к премии, необходимая побрякушка вроде молодёжной номинации, но прежде в русской литературе продукция нейронок так высоко не оценивалась. У «Маяков Сахалина» есть своя страничка. Там нейророман под нейросетевой обложкой сопровождают нейроотзывы. Теория мёртвого интернета всего лишь опередила своё время.   При этом приложены ссылки и на вполне людскую критику, в частности рецензию Аси Шевченко.   Вот принято ругать Елену Шубину, как и вообще «РЕШ», но в этой серии немало хороших и даже классных книг (те же «Колокольчики Достоевского» из финала «Ясной Поляны»), тогда как настоящее непотребство вытворяет Анастасия Шевченко из «Альпины.Проза». Так, именно она редактировала глупейшие романы Птицевой. В рецензии на очевидный, заведомый нейрослоп, критик пишет: «овеществление мыслей и очеловечивание техники перекликаются и с прозой Платонова». Это каким образом, интересно? Потому что Привезенцев мотоциклист, а Платонов писал о машинах? Ну тогда и автосервис библиотека. Из рецензии ясно, что Шевченко понимает убогость «Маяков Сахалина», но прямо сказать об этом не может, аккуратно сообщая, что «автору не удалось избежать чуть изобильных, нарочито книжных, порой сентиментальных, метафор».   «Чуть изобильных» это таких вот: Мысль — не поток, а редкое мигание тусклой лампы в пустом коридоре сознания. Остальное — привычка дожидаться света. Шевченко не без успеха уклоняется от оценки романа с помощью туманных выражений о «невольной синхронизации всех компонентов герметичной системы». В переводе это означает, что все части романа случайно совпали друг с другом, а так это замкнутый на фигуре автора текст, который вообще не планировал сообщаться с читателем.   Тем не менее, читатель в открытом голосовании роман поддержал.   Можно ли его за это винить?   Да нет конечно!   Как и всегда, вопрос к экспертному сообществу, которое не стало высказывать «Маякам Сахалина» за нейрогенерацию. Это такое «лиминальное пространство», понимать надо. Зачем вообще нужна экспертиза, если она не может чётко ответить, плохой это текст или нет? Тем более, качество материала вопиющее, не нужно никаких сглаживаний, всё на виду: В дороге он надёжен, как рюкзак. В быту — раним, как открытый рюкзак. Ребята, вы издеваетесь что ли?   Тут сложно что-то добавить. Разве что у Розанова в «Мимолётном» есть на этот счёт: И когда был изобретен ещё автомобиль, они все поехали на автомобиле. Полная культура. Вот вы, лично вы, поехали на автомобиле? Ну вот и всё, конечная.

Рецензия на изъятые из продажи книги Ольги Птицевой. Если бы эти романы запретили за тупость, унижающую человеческое достоинство, с такой формулировкой даже можно было бы согласиться.

Пространное эссе о писателях, войне, месте интеллектуала в России, моём детстве и о человеке, который сформировал меня как мыслящее, я надеюсь, существо.

На конкурсе рассказов «Фантлаба» победила нейросетевая работа. И была радость обманувших, и негодование тех, кого. Странно, что жюри провёл рассказ с уликами вроде: «Это не поэзия. Это протокол испытаний…» Некоторые участники сразу обо всём догадались, но их доводы потонули в возражениях, что «рассказ трогает за живое» и «берёт за душу». Мелодраматичность, надрыв, слезливость — это ведь тоже характерные признаки генеративных текстов, натренированных на людской спрос. Всё же нейросети занимаются своего рода порнографией. Что такое порнография? Это крупный план, внимание к выставленной напоказ детали. Поэтому бывает оружейное порно или фуд-порн. Любая вещь, заставляющая вожделеть её через непристойно яркое или громкое, через оголённость отдельного своего признака, может быть названа порнографической. Нейросетевое творчество в том числе. Особенно это видно по музыке, где с каким-то турецким пришептыванием или бабьим фолк-завыванием машина пропевает то, что именно хочет услышать народ: Жарится, жарится девичий пирог, А на утро парень получает срок. Как и порнография, это всё ещё дело низов, тех же сетевых конкурсов. Интересный, конечно, феномен. Смысл творчества в том, чтобы выйти из царства необходимости, сделать что-то необязательное, ненужное, не требующееся само по себе и потому свободное, ничем не определённое. Это акт радикальной растраты. Нейросеть сводит творчество к чистому удовлетворению от окончания, точнее — от наблюдения за окончанием. Можно даже сказать, что в эпоху нейросетей появились писатели-куколды. Писатель-куколд — это автор, который хочет, чтобы его текст был написан другим. Некоторым мужчинам хочется отдать сопернику свою женщину, чтобы пережить максимальное из возможных унижений и тем, как ни странно, укрепить пошатнувшийся авторитет. Куколд сам создаёт ситуацию своего полного унижения, чтобы заиметь над ней мнимый контроль. Ничего более ужасного со мной случиться уже не может, я встретил свой главный страх и потому силён. В случае нейросетей речь о такой же опережающей капитуляции. Подразумевается, что рано или поздно машина научится творить безупречно, и лучше заранее объявить себя побеждённым, дабы не переживать неконтролируемую катастрофу. Перформансы с подменой текстов словно пытаются инсценировать добровольность такого исхода, люди хотят быть режиссёрами собственного исчезновения. Как мог бы написать современный философ: куколдское, слишком куколдское. Интересно, что борьбу за «чистоту» творчества в основном ведут люди среднего возраста. Молодёжь охотно закидывается нейрослопом, старшее поколение не понимает, что вот этот брякающий на пианино кот ненастоящий. Обычно бунт тридцатилетних выглядит кисло, всё же по известному выражению Лассаля, гусар, который не погиб к тридцати годам, прохвост, а не гусар. Но тут вышло так, что именно средний возраст умеет отличать подделку от подлинника и, самое главное, хочет это делать. В чём причина? Уинстону Смиту из «1984» не было даже сорока. Роман часто воспринимается как противостояние Системы и Человека, но там есть и третья переменная — пролы, к которым Уинстон совершает подробное путешествие. Культурно народ ангсоца обслуживает машина. «Забористые пятицентовые повестушки, скабрезные фильмы, чувствительные песенки» сочинялись для пролов «вообще без участия человека» на особого рода «калейдоскопе». Оруэлл полагал, что пролетариат дурят и нужно только освободить его, как не милорда глупого с базара понесут: Соси, родная, ты у нас в долгу! Пила ты кровь веками, издеваясь над людьми Теперь сама за медяки услуги их прими! Уинстона толкает на бунт смутное ощущение, что мир когда-то был иным. Он видит сон о Золотой стране: на лугу женщина с тёмными волосами срывает с себя одежду так, что целая система оказывается сметена в «небытие одним прекрасным взмахом руки». Уинстон просыпается со словом «Шекспир» на устах. Великолепная сцена. И никакой порнографии.

Прогон о том, почему слабый роман Глуховского вызвал такое широкое обсуждение.

Оказывается, поэта Дмитрия Мурзина, главного редактора «Огней Кузбасса», попытались затравить за ряд фотографий от юности до объятий с Дмитрием Быковым. Мурзину пришлось оправдываться правильными фотографиями с Донбасса. Особенно грустно за классный снимок с какого-то карнавального мероприятия, где ещё молодой поэт запихивает в плавки пустые бутылки — я бы тоже хотел иметь такие гротескные снимки, впрочем, они у меня и есть! У нас полюбили травить за несовпадение с традиционными ценностями, но ведь достаточно открыть любой этнографический сборник: там в Масленицу крестьяне гоняются за священником с разукрашенной соломенной елдой и пытаются его символически поиметь. А батюшка и рад. Сегодня это было бы уголовным делом. Наши традиционные ценности на самом деле модерновый конструкт, лишь представление о традиции, основа которого — опасение за неприкосновенность своего заднего прохода. Слишком уж тяжело и резко деревня перетекла в город, произошёл колоссальный выплеск насилия, что и потребовало установления жёстких неформальных порядков. Они направлены на запечатывание телесных и социальных ролей, которые нельзя переменить даже в предназначенные для того дни. Запрет народной «Бакшевской масляницы» — лучший тому пример. Сегодня Россия живёт в дни полной отмены карнавала, тогда как Европа, напротив, карнавализировалась вне всякой меры. Процесс, как можно понять, взаимосвязанный. В то же время произошёл очередной накат на журнал «Сибирские огни». На сей раз его обвинили по схеме «отец в ответе за сына». У члена редакции Косарева отыскался эмигрировавший отпрыск с публичной антироссийской позицией. По древним законам магизма её попробовали вменить главреду журнала, очень сильному критику Михаилу Хлебникову. В прошлый раз его пытались утопить за святочный рассказ Вадима Левенталя «Дед Мороз наоборот». В защиту журнала уже были сказаны нужные слова, поэтому сказать следует вот о чём. Какой план спасения литературы раз за разом предлагают патриотические силы? Больше государства. Нужно больше государства в литературе. Государство, государство, государство. А потом они же на всякий случай сочиняют охранные грамоты — вдруг это самое государство всё-таки обратит внимание на донос. Напротив, литературе нужна рыночная дерегуляция с работающим антимонопольным законодательством, независимая авторитетная среда, которая поддерживала бы порядок внутри литературы литературными же средствами. Государству следует оставить только арбитражную роль, вернуть ему колотушку ночного сторожа. Создать самовоспроизводящийся национальный организм из тысяч автономных частиц, грибницу вместо грибка — о, это задача на целую жизнь, может, и её не хватит. Иначе так и будем дёргать великана за полу, однажды упросив его вновь раздавить нас. К слову, донос не был основным механизмом сталинских репрессий. Их двигателем были учётные картотеки НКВД, которые пополнялись через санкционированные ЦК ВКП(б) меры физического воздействия к подследственным. Под пытками человек называл фамилии, те раскрывали следующие — тоже своего рода сеть. Одного из основателей «Сибирских огней», литературного критика Валериана Правдухина, пришлось пытать девять месяцев, прежде чем и он назвал фамилии. Расстрельный список с именем Правдухина был подписан Молотовым и Сталиным. Нет, очень хорошо, что нынешнее начальство вообще не интересуется литературой. Я вот тоже не слежу за поэзией, но так получилось, что именно Дмитрий Мурзин является автором единственного современного стихотворения, которое выучилось наизусть: Злой я был, когда, шатаясь, Брел домой по пустырю, От обиды задыхаясь, Нарываясь на зарю. Злой я был и шел сквозь темень, Как идет из раны кровь, Проклиная место, время И особенно любовь. Ты таким меня застала — Ярость с пеплом и золой… Улыбнулась и сказала: «Успокойся. Ты не злой». Успокойтесь, люди. Вы не злые.

Рецензия на новый роман Дмитрия Глуховского «Регистрация». Эмигрантская литература наконец-то представила большой текст о войне, причём с желанием, чтобы его обличающий пафос был признан самими россиянами. К счастью, перед нами лишь грудь подростка, полная смешных ошибок агитка начавшего седеть сноба. Но у романа есть и достоинства.

Интересно, как украинские школьники воспринимают повесть Михаила Коцюбинского «Дорогой ценой», ведь этот артефакт из 1901 года с пугающей точностью описывает то, что происходит сегодня на Украине.   Итак, на Черкащине 1830-х живёт вольнолюбивый крепостной Остап, дед которого «різав панів в Умані». За такие разговорчики Остапа стращают отдать в солдаты, и он бежит на вольные земли в Бессарабию. Переплыв Прут, Остап решает погрозить «на той бік річки» и воскликнуть «…треклята країно, з твоїми порядками!..» На звук мовы стреляет казак из кордонной стражи, который ранит Остапа. Парня спасает возлюбленная, Соломия, за деньги укрывающая его у цыган. Вскоре «набігли на циганську халупу турецькі жовніри», и крепостного втікача выдают обратно. При переправе через Дунай Соломия вместе с товарищем пытаются отбить Остапа, но бестолково гибнут. Остапа возвращают к помещику. В финале повести, уже после отмены крепостного права, старый Остап селится на берегу Дуная, где и рассказывает путникам о том, что столь дорого добытая свобода уже не может быть полной.   Конечно, на ум сразу приходит бегство современных украинских крепостных от солдатчины — замерзают в Карпатах, тонут в Тисе, расстреливаются пограничниками, платят перевозчикам, ловятся и выдаются, но всё равно бегут и правильно делают. На днях в Кудашевке Днепропетровской области, спасаясь от ТЦК, утонул тридцатидвухлетний мужчина по имени Владимир. Как и Остап у Коцюбинского, он прятался в камышах, но из-за угрозы применения оружия поплыл и утонул уже как Соломия.   История получила известность из-за того, что дочь Кита Келлога, бывшего спецпосланника США по Украине, много зарабатывающая на войне, прокомментировала трагедию:   Умер трусом. А мог бы умереть героем.   То есть то, что Владимир мог выжить при обоих раскладах, американкой даже не рассматривалось. Печальна участь народа, попавшего в неволю. Суверенитет вещь не такая постылая, как может показаться из речей начальства.   Даже бабий бунт в повести похож на современные женские попытки отбить близких у ТЦК. Коцюбинский и правда что-то понимал в своём народе, им отлично передана лиричная украинская безжалостность. Когда Соломия плывёт вызволять любимого, она придумывает хитрость: под видом пения, чарующего турок, девушка выводит, что товарищ убьёт одного стражника, я выстрелю в другого, а ты, Остапушка, возьми на себя третьего… Бррр!   Это даже большая Украина, чем Гоголь — вот эта её хтоническая, оксанкина думка, с очевидным во все века результатом:   Льодова вода голками пройшлась по Соломіїному тілу, сон щез і свідомість освіжила мозок.   Нет, правда интересно что происходит на уроках литературы в украинских школах, кому как не детям задаваться вопросом, что делать, если твоя страна та самая «треклята країна», от которой бежал Остап?   К слову, трус по-украински будет боягуз.   А герой так и будет — герой.

Последние в этом году лисички.

Рецензия на роман Веры Богдановой «Царствие мне небесное».

Рецензия на роман Светланы Тюльбашевой «Проклятая земля».

Сообщество «Большой проигрыватель» попросило посудить финал фантастического конкурса. Прокомментировал двенадцать рассказов.

Сегодняшняя добыча.

Рецензия на сборник Марии Нырковой «Яблоки и змеи».

Оказывается, завершился второй сезон эмигрантской литературной премии «Дар».   Уже говорилось, что смысл этого проекта в попытке сделать русский язык языком русофобского общения, не всем удобно подвывать на грае, грае, воропае.   В этом сезоне премия не смогла обеспечить критическое сопровождение, поэтому запустила проект «Слово Клоду», где финалистов оценивала дегенеративная языковая модель. Впрочем, особой разницы с иными критиками как будто и нет:   Россия в романе — не страна, а судьба. Не географическое пространство, а экзистенциальная ловушка. Можно уехать из России, но нельзя уехать от России.   Как-то так и представляется либеральный лимб. Над полем с незрелой сурепкой бесконечное серое небо, откуда безостановочно льётся: «Можно перестать быть русским, но перестать быть русским — это так по-русски». И так целую вечность врачуют невроз, покуда преисполнившийся носитель не падает в сидерат.   Затею с нейросетью придумал культуролог Михаил Эпштейн (1950). Читая его неубедительное теоретическое введение, понимаешь, насколько же дремуче выглядит эта литературная институция, буквально какие-то 1970-е, когда чемоданы паковали словно бы носители истины. У современной эмиграции та же уверенность (без неё, пожалуй, нечего делать вовне), но подкрепить её можно разве что активированным углём. Как ни крути, Солженицын был куда могущественнее Грибачёва, не говоря уже о том, насколько Бунин превосходил всех. Впервые в отечественной истории оставшиеся умнее, радикальнее, свободнее, талантливее отбывших. Критика от нейросети — это же такой жест молодящегося старика, дескать, и мы не чужды стране пиздюшачей удали, приходи к нам играть! Нет, седовласые, приберегите свои флоппи-диски для людей с прорезью.   В качестве подтверждения пришлось прочитать пару финалистов.   Вот «Шатц», дебютный роман Юрия Троицкого.   Если писать рецензию на эту книгу от «Freedom Letters», назвать её следовало «Кац, Шац, Альбац». Увы, критиковать здесь сложно в силу типичности материала. В России в год выходит два-три десятка романов той же тематики, того же языка, той же компоновки. Троицкий написал то же самое, что и здесь, только хуже. Речь опять о скачкообразном, с детства, взрослении через набор инициатических ситуаций, о сентиментально-криминальных воспоминаниях, сдобренных банальными культурологическими обобщениями. Между кадрами нет хотя бы простенькой склейки, повествование может прыгать через десятилетия, что сразу же делает роман легче кленовой семечки. Переходы, связочки — это ведь сложнее всего, нужно как-то заставить двигаться руки и ноги, мало пришить их к туловищу. Причём этот штрихпунктирный кадавр даже мошеннические схемы толком не описывает. Вот герой устраивается юристом в подставную фирму, и кажется, что сейчас-то тебе поведают как проводят миллионы, но — хоп! — герой уже в оперчасти Бутырки, где его вербует представитель ФСБ.   Начинается идеология. Она не в ФСБ, конечно:   Валяясь на растянутых пружинах вонючих тюремных шконок, мы часто обсуждали, как происходит вербовка.   У тюремных шконок нет пружин. Основание ячеистое, из сварных полос. И сразу понятно, что автор придумывает, причём придумывает незамутненно, даже не допуская мысли, что реальность может быть чуть другой. Поэтому и свадебка в романе пьяная, и рабочий человек показан ущербным, и российская ракета в финале делает пожежу, всё, абсолютно всё объясняется этими «пружинами вонючих тюремных шконок». Не в том дело, что Троицкий не проминал — это не нужно, он попросту не интересовался, покорно шёл за стереотипом, ведь «Дар» и тем более «Freedom Letters» отбирают послушную, предсказуемую литературу.   Спустите воздух из велосипедного колеса — таков запах их прозы: На мой жесткий диск записывались неудаляемые алгоритмы неполноценности.   Дышите полной грудью, друзья. Лучший дар писателя — это свобода письма.

Разбор романа «Сверхдержава» Сергея Дедовича. Поговорим о том, почему независимая литература от крафтовых издательств редко бывает хорошей.

Конечно, Лимонов не был великим писателем. И великим человеком тоже.   Но почему он тогда так привлекателен? Причём для самых разных слоёв, настроений. Космополиты не замечают его имперские вещи, последовательный Донбасс. Патриотам безразлично, что в «Дневнике неудачника» автогерой заводит в себя чужой член. Да, не только в «Эдичке». Там везде.   В общем, читали на Западе. Возможно, в Кремле.   Единственным, кто отказывал Лимонову в милости, был обыватель. Для него писатель остался порнушником, крикуном, провокатором. Дед чудит — заключали по сходству своей семьи. Причём не любил Лимонова именно что российский простолюдин, документальный роман Каррера разошёлся по миру колоссальными тиражами.   Вроде бы ясно: в Лимонове раздражало дерзание, отказ от салтовской судьбы.   Но вдруг причина иная?   Ведь обывателю неинтересно читать про самого себя.   Ну вы хватили! Это Лимонов-то обыватель?!   Давайте доскажем.   Обыватель — это человек, чьи устремления не выходят за круг повседневных забот (как у автора этих строк). В Лимонове несомненно желание нарушить границу. Он очень много об этом писал, поэтому начал шить брюки и создал НБП. Он был неусидчив, драчлив. В Москве не придумал ничего лучше, чем попытаться убить Губанова. В эмиграции ничего другого, чем гомосексуальные этюды. Такой же этюд был в России — Стратегия 31.   Когда в позднем интервью Собчак указала на громкий перстень Лимонова, дескать, ну это же буржуазно, не вельможа ли вы, Эдуард, писатель взорвался и стал кричать, что этот перстень ему прямо на разъезжей дороге подарил какой-то среднеазиатский бандит.   Я подлинный, настоящий. Вот что всё время доказывал Лимонов.   Ещё позже Дудь напрямую спросил: «Отсасывали ли вы бездомному афроамериканцу?». Глупый вопрос, но ответить на него можно ещё глупее. Лимонов вот сорвался, хотя стоило остаться хладнокровным: «Да, отсасывал». И на уточнение о том, как оно, пояснить: «Как проглотить фонтан».   И было бы ясно, что Лимонов в том песке не дарил свою любовь, что ему просто наплевать, что о нём подумают и как его назовут.   Как известно, аутентичным невозможно быть, к этому можно только стремиться. Подлинность длится ровно столько, сколько ты спрашиваешь о ней.   Лимонов не был настоящим, так как не сомневался в себе. Он презирал всю эту сопливую археологию и бросался с кулаками на каждого, кто подводил его под вопрос. Самая его смешная, неудачная книга — жёлтая, как цитрус, «Титаны». Там Лимонов соизмеряет биографии великих, взвешивая через них себя. Ну да, Маркс там, Ницше и вот Лимонов. Знавший писателя Летов сказал, что это «человек с комплексом Юкио Мисимы», только «ненастоящий, ненатуральный».   Так и есть.   Но как же войны, тюрьма?   Всего Лимонов отсидел два с небольшим — больше можно получить за кражу мёда. Как он два месяца воевал в горах Сербской Краины неизвестно. По его словам, ему было стыдно фотографироваться рядом с полевыми командирами. Известный скромняга.   Чуть-чуть побывать на войне, чуть-чуть пообщаться с великими. Это всё вполне применимо к себе, об этом думаешь перед сном.   Обыватель же любит истории о тех, кем ему никогда не стать. О магах, шпионах, звёздах, маньяках, принцессах, политиках, и равнодушен к тем, кто подколдовывает по вечерам. Для обывателя очевидно, что Лимонов играет, и эта игра ему совершенно неинтересна. Напротив, для западной домохозяйки Лимонов может быть возбуждающ — ах, это же русский, фашист, коммунист, от него надо чего-нибудь ждать! Ну как, дождались?   Причём это всё искренне. Изображать кого-то можно с полным самозабвением.   По этой же причине Лимонов кумир играющей публики. Его сладко напяливать на себя: я тоже ходил с камерой по войне, тоже трахал графиню. Кем сегодня нарядимся? Лимоновым! И не видно, что тот сам наряженный. Это всё не в укор Эдуарду, скорее про его культ. Лимонов привлекает тех, кто не хочет быть обывателем, но не может стать героем. Разумеется, только в том смысле, что перестать зависеть от внешних суждений, лишь самому сомневаться в себе.

Рецензия на монографию Павла Хазанова «Россия, которую мы потеряли».