Posts of 🫖Кино для чайников🫖

«Монстры среди нас» В понедельник «Мгла» показала, как страх превращает соседей во врагов. Сегодня окажемся среди людей, которые больше не могут доказать друг другу, что они люди. В рубрике «А теперь пересмотрите» – «Нечто» Джона Карпентера. 📺 А ТЕПЕРЬ ПЕРЕСМОТРИТЕ ПЕРЕМОТКА № 003. «Нечто»: Монстр, которому даже не нужно нападать Если вы помните «Нечто» только по паукообразной голове и собакам, превращающимся в кошмар из плоти, Карпентер добился своего. Практические эффекты Роба Боттина настолько убедительны, что легко заслоняют главное: это фильм не об инопланетянине. Это фильм о невозможности доверять человеку рядом. На антарктической станции живут мужчины, которые давно привыкли друг к другу. Их мир замкнут, маршруты известны, привычки соседей предсказуемы. И вот появляется существо, способное идеально копировать любую живую форму. С этого момента даже самое обычное лицо становится спецэффектом. Первое, на что стоит обратить внимание, – вступление. Норвежцы преследуют собаку и стреляют в неё, словно сошли с ума. Американцы видят лишь жестоких чужаков, пытающихся убить безобидное животное. Мы видим то же самое. Карпентер заставляет зрителя ошибиться раньше, чем тот узнаёт правила игры. Позже становится ясно: именно люди, казавшиеся безумцами, пытались предотвратить заражение. Второе – как устроена паранойя. Монстр редко нуждается в прямом нападении. Достаточно одной мысли: любой из присутствующих уже может быть им. Неважно, что ты говорил вчера и сколько лет проработал рядом с Макриди. Доказательств человечности больше не существует. Когда обнаруживается испорченная кровь, подозрение перестаёт быть эмоцией и становится организационным принципом. Герои связывают друг друга, угрожают оружием, делят людей на потенциально опасных и временно заслуживающих доверия. И чем решительнее они защищаются от чужого организма, тем сильнее сами напоминают коллектив, поражённый инфекцией. Третье – сцена проверки крови. Макриди нагревает проволоку и касается ею образцов. Вся сцена построена на ожидании. Почти ничего не происходит: лица, взгляды, неподвижные тела, короткое шипение металла. А потом один образец крови реагирует – и неподвижность взрывается хаосом. Секрет сцены не только в эффекте. Карпентер заставляет нас бояться самого метода проверки. Ведь если кровь способна выдать чужого, значит, до этого момента все подозрения были лишь догадками. И отдельно – музыка. Саундтрек написал Эннио Морриконе. Но вместо привычной оркестровой экспрессии он предложил холодные, скупые пульсации и тревожные тембры, удивительно близкие электронному минимализму самого Карпентера. Этот низкий, почти сердечный ритм не объясняет чувства героев. Он словно отсчитывает время до очередного разрыва доверия. А когда музыка исчезает, станция становится ещё страшнее: слышно, как в замкнутом пространстве кто-то дышит. Наконец, финал. Макриди и Чайлдс сидят среди развалин, не зная, кто из них человек и осталось ли Нечто в живых. Фильм не выдаёт зрителю сертификат подлинности ни на одного. Можно спорить о дыхании, бутылке и взглядах. Но важнее другое: даже если оба остались людьми, они уже не способны поверить друг другу. Монстру необязательно выжить, чтобы победить. А теперь пересмотрите «Нечто» не как аттракцион телесного ужаса, а как историю о том, что происходит с обществом, когда подозрение становится единственным способом общения. И ответьте: что убило станцию раньше – пришелец или убеждённость, что враг обязательно находится среди своих? Сергей Горбачев | Кино для чайников

Советские экранизации западной классики - это танец среди обнажённых кинжалов. С одной стороны - гюрза кинокритики, с другой - носорог идеологии. Почти все герои экранизируемых книг - классовые враги, и дон Сезар де Базан, граф де Гарофа, и принц Флоризель, и лорд Гленарван из "Детей капитана Гранта", и лорд Рокстон из "Затерянного мира" и все три мушкетера за компанию с горячим кавказцем, то есть - гасконцем, Д'Артаньяном, и множество других лордов, сэров, пэров. Вот разве что Костеровские Тиль Уленшпигель и Ламме Гудзак - из наших. А с третьей стороны на режиссера взирает многоглазый Аргус Панопт, то есть - советский зритель, который, конечно, рад обманываться, но очень по-особенному. Поэтому врать про таинственную заграницу надо было изящно и с огоньком. Не говоря уже о том, что экранизируемые произведения - а чаще всего это были жанровые истории - сами по себе являлись некоторым эрзацем по отношению к объективной реальности. В итоге получалась такая иллюзия об иллюзии. Вот например "Трое в лодке" по мотивам романа Джерома К. Джерома. Да, оригинальная книга при фильме играет роль короля при парламенте, стоит на холме и как бы символизирует, и да, оригинал - замечательное смешное и легкое произведение. Однако в советской мечте об Англии, которой никогда не было, вместо лондонских увальней уютно устроились три московских озорых гуляки и, это, как говорится, две большие разницы, и нам с ними хорошо. Это наш, советский Джером! И не надо его трогать вашими грязными буржуйскими лапами! Зато большинство советских актеров, играющих иностранцев делают это с оттяжечкой. Счастлив тот, кто может прожить несколько разных жизней. Еще одна характерная черта советских экранизаций театральность и ее сестра музыкальность. И без того лёгкий жанр, дополнительно разбавлялся песнями и танцами. Вобщем-то в этом нет ничего плохого. У моего поколения многие песни до сих пор на устах. Впрочем, иногда водевилю отказывали от тела и тогда получались, например, "Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона" Игоря Масленникова. И внезапно эта мозаика, бережно составленная из кусочков наших совсем не точных представлений о Лондонском сыщике и его верном напарнике, достигла сердец настоящих англичан. Даром, что в кадре ленинградский асфальт, каменностровский модерн и латышские мызы вместо мостовой и пригородных манеров островной аристократии, что таблички с названиями улиц баварские, а не английские, что чета Ватсонов живет в музее Великой Октябрьской Социалистической Революции. Все это не важно. Просто у наших кино-волхвов вышло очень сильное колдунство. Целились в советскую аудиторию, а попали в мировую. Были и другие попадания через фронтир: "Отелло" Сергея Бондарчука, "Гамлет" Григория Козинцева, "Робинзон Крузо" и "Десять неритят" Станислава Говорухина, "Узник замка Иф" Георгия Юнгвальд-Хилькевича. Это, впрочем, не значит, что все экранизации нужно делать на сложных щах. В советском Шерлоке предостаточно юмора. Но в нем нет извинительного тона наших уютных поющих экранизаций, мол, мы здесь так, капустник с танцами проводим, для своих... по мотивам, очень по мотивам, а? Понятно, что водевиль это такая броня, не взлетим, так хоть посмеемся. Очевидно, что были спорные и основательно забытые попытки заходов в серьезное вроде "Кражи", 1982 г. по Джеку Лондону, "Американской трагедии", 1981 г. по Теодору Драйзеру или "Ошибки Тони Вендиса", по Федерику Нотту, 1981 г . Безусловно, это вопрос выбора планки, и все же... Сейчас наша кино-индустрия увлеченно осваивает отечественный материал или франшизит по лайту, но однажды кто-то из режиссеров захочет в Лопе де Вегу, Костера или Сервантеса и здесь важно отнестись с уважением, прежде всего, к себе, не забывая, конечно, об уникальном опыте советских кинематографистов. Николай Калиниченко | Кино для чайников

И снова про киносказки. Смотрю я их сейчас в изобилии. Дочери без малого восемь лет, так что походы в кино на детское и семейное кино у нас с ней периодические. Ходим мы на то, что интересует ее. А интересует ее, из того что она видит в трейлерах, далеко не все. Что-то она не хочет смотреть в кино, а лучше потом на платформе. Что-то она не хочет смотреть вовсе. А на что-то мы идем. Из последнего сходили на "Как Иван в сказку попал", "Царевну Несмеяну", "Сказку о потерянном времени", "Чуду-юду". С точки зрения сценариста мне есть что сказать и в общем (потому что некоторые проблемы общие по индустрии) и в частности. Если вам интересно, чирканите в комментариях, как-нибудь поразмышляем об этом отдельным постом. Но сейчас не об этом. Вот посмотрели мы "Ивана в сказке". Прошел месяц и "Иван" вышел на платформах. И дочь, посмотревшая его на большом экране (а я напомню, что смотрит она далеко не все), пересмотрела его на платформе. Раз наверное пять за полторы недели. То есть что-то в этом фильме ребенка зацепило. И вот здесь, в этом моменте, я отключаю в себе сценариста, выключаю старого пердуна, который знает, что раньше лучше было. И начинаю размышлять. Наплевать, что там в Иване на входе. Вопрос, что на выходе? Вывод в чувстве случился? Да, однозначно. За душу создатели фильма берут. Вывод в мысли случился? Да, моралите присутствует. И пусть оно в лоб, но оно правильное. В нем нет ничего плохого, кроме хорошего. А то что в лоб, дак это же не для меня, а для ребенка. Сказали создатели фильма этим фильмом моему ребенку что-то неправильное? Нет. Только правильное. И это правильное попало в ребенка настолько, что он пересматривает фильм. Собственно вот и все. И пусть мне кто-то попробует объяснить, что то, о чем я сейчас сказал - плохо. Ну а глобально, сказки продолжают собирать кассу и это хорошо. И это будет продолжаться. Потому что детям нужны сказки. Потому что родителям нужен совместный досуг. Потому что киношникам и прокатчикам нужна аудитория, которая завтра придет в кино, а ее растить надо. И потому что вы, дорогие старые пердуны, со своим "раньше было лучше" как аудитория, извините, протухли ;) Я еще нет, я еще не разучился радоваться, можете считать меня идиотом. За сим откланяюсь :) Алексей Гравицкий | Кино для чайников

Пара слов про ваш любимый ИИ. То, что на ИИшницы массово подают в суд, считая их причиной самовыпила малолетних балбесов, которые за неимением друзей и подружек начинают как с другом с нейросеткой общаться - ни для кого уже не секрет. Интересно другое. Вот совсем недавно в новостях промелькнуло, что популярный ИИ-стартам Character, прославившийся созданием виртуальных персонажей, не выдержал судебных притязаний от родственников малолетних самоубийц, объявил о банкротстве и продает компанию. И кто бы вы думали первым позарился на нейроночку, создающую виртуальных персонажиков? Па-бам! Кинокомпания Дисней предложила за часть интеллектуальной собственности компании двадцать миллионов долларов. Дисней уже давно и многажды ловлен на конвейерности производства. Уже не единожды широкой аудитории было рассказано и наглядно показано, как одни и те же кадры переползают из одного проекта компании Дисней в другой ее же проект. Судить за это компанию сложно. Бизнес диктует правила, а правила просты: даешь максимальный результат при минимальных затратах. Потому подход Диснея мне предельно ясен. (Не ясен мне здесь скорее подход интернет хомячков, которые продолжают нахваливать, позволяющую себе халтурить, большую трансконтинентальную компанию, при этом поливают крохотные свои компании, которые выпрыгивают из штанов, чтобы добиться максимально качественного в своем бюджете результата, но то такое). Так вот в свете минимизации затрат на производство контента, интерес Диснея к ИИшнице вполне понятен. И есть ощущение, что в отличие от кино мультипликации в привычном для нас сегодня формате, на самом деле приходит конец. Потому что если в результате нет разницы между тем, что сотни человек рисовало два года и тем, что нейросетка нарисовала за месяц, то выбор выгодоприобретателя будет очевиден. Тысячи аниматоров идут на биржу труда, ИИшница, вэлкам, ты принята на работу. При этом я не говорю, что ручками никто ничего делать не будет. Концепты персонажей и вообще концепты будут делать живые специалисты. Озвучивать мультики по-прежнему будут актеры. И сценарии к ним писать будет кожаный мешок. Но те, кто сейчас рисует руками за компьютером, уйдут, уступив место самому компьютеру. И вы этого, вероятнее всего не заметите. Как никто, кроме узких специалистов, не заметил перехода с пленки на цифровую камеру. А аналоговая анимация, которую совсем недавно заменили компьютерной, вероятно, будет еще время от времени пробиваться через весь вал нейронщины, как пробивается сейчас. Но будет это происходить все реже и на все более примитивном уровне. И не потому, что оно "устарело", а потому что дорого в производстве. Алексей Гравицкий | Кино для чайников

«Монстры среди нас» Что страшнее – существо за дверью или человек, которому страх развязал руки? На этой неделе ищем ответ в «Мгле», «Нечто» и «Вие». Первым на скамью подсудимых отправляется фильм Фрэнка Дарабонта. КИНО ПОД ПОДОЗРЕНИЕМ ДЕЛО № 003. «Мгла» Обвинение: фильм выдаёт отчаяние за здравый смысл, а случайность – за окончательный приговор надежде. Есть финалы, которые хочется пересмотреть. И есть финал «Мглы», после которого хочется предъявить режиссёру иск о возмещении морального ущерба. Фрэнк Дарабонт экранизировал Стивена Кинга, но придумал концовку, которой в повести не было. Кинг, к слову, оценил её высоко. Зрители – не всегда. Сегодня судим не Дэвида Дрейтона, принявшего страшное решение, а фильм, который подводит его к этому решению и будто предлагает нам согласиться: выхода действительно не существовало. УЛИКА № 1. Монстры – далеко не главная угроза После грозы город накрывает густой туман. В супермаркете запираются случайные люди, снаружи скрываются чудовища. Казалось бы, идеальная схема фильма ужасов: внутри безопасно, снаружи смертельно. Но Дарабонт быстро меняет правила. Миссис Кармоди превращает страх в религиозный фанатизм, требует жертв и собирает последователей. Вчерашние соседи готовы убивать не потому, что увидели монстра, а потому, что им объяснили, кого считать виноватым. Супермаркет становится моделью общества, где опасность извне только помогает внутреннему насилию обрести законный вид. УЛИКА № 2. Разум не получает привилегий Дэвид и его союзники стараются проверять факты, искать выход, действовать сообща. Однако здравый смысл не делает их неуязвимыми. Каждый шаг наружу может закончиться смертью, а каждый час внутри – новым витком истерии. Режиссёр методично лишает героев опоры. И зритель вместе с ними привыкает к мысли, что рациональный выбор – всего лишь способ отсрочить неизбежное. Улика № 3. Четыре выстрела до спасения Машина останавливается: закончилось топливо. Внутри пятеро, в пистолете четыре патрона. Дэвид убивает спутников, включая собственного сына, чтобы избавить их от предполагаемой гибели в лапах чудовищ. Себе пули не остаётся. И почти сразу из тумана выходит армия. Спасение было рядом. Это не доказательство, что надежда всегда побеждает. Это доказательство, что герои не знали будущего. Но фильм выстраивает события так, чтобы последнее мгновение перечеркнуло всё, что было прежде. СЛОВО ЗАЩИТЫ Дарабонт вовсе не говорит: «Не сдавайтесь – и вас обязательно спасут». Он показывает опасность решений, принятых в состоянии абсолютной уверенности, когда человек располагает лишь обрывками информации. Самая страшная ошибка Дэвида не в том, что он испугался. А в том, что счёл собственный страх достаточным основанием решать судьбу других – даже любимого сына. И здесь «Мгла» перестаёт быть историей про щупальца. Это фильм о цене убеждённости: Кармоди уверена, что знает волю Бога; Дэвид в финале уверен, что знает, чем всё закончится. Оба ошибаются в праве говорить за остальных. ВЕРДИКТ Невиновен в пропаганде безнадёжности. Виновен в том, что превращает трагическую случайность в почти невыносимую ловушку для зрителя. «Мгла» пугает не чудовищами. Она пугает моментом, когда человек перестаёт различать «я больше не вижу выхода» и «выхода больше нет». А ВАШ ПРИГОВОР? 👎 Виновен – финал манипулирует зрителем. 👍 Невиновен – это честная история об отчаянии. 🧐 Дело требует пересмотра – страшнее финала то, как герои к нему пришли. Сергей Горбачев | Кино для чайников

Европа обладает культурными сокровищами, которые не становятся менее великими оттого, что современные политики и художники временами ведут себя как конченые болваны. Бетховен не виноват в беспорядках на французских улицах, Веласкес не несёт ответственности за ультраправых и ультралевых, а архитекторы венецианских дворцов едва ли предполагали, что их город станет гигантским аттракционом для туристов. Впрочем, говорят, что Вагнер виноват во многом. Ну да и фиг с ним. Европейская культура пережила войны, революции, диктатуры и собственное варварство. Вероятно, переживёт и нынешний кризис. Или нет. Вопрос в том, сколько культурного и человеческого содержания европейцы успеют растратить, прежде чем признают серьёзность происходящего. Чтобы уничтожить романтический образ Европы, вовсе не обязательно сжигать Лувр или разрушать Колизей. Достаточно превратить европейские города в места, где историческое наследие существует отдельно от повседневной жизни, культурные учреждения обслуживают собственное нравственное тщеславие, а граждане воспринимают соседей как представителей враждебного племени. Красивые фасады при этом могут сохраниться. Туристическая индустрия продолжит исправно продавать их фотографии, желательно сделанные в такое время суток, когда на улицах поменьше людей. Сравнение нынешней Европы со Средневековьем кажется мне ошибочным. Средневековые европейцы, при всём своём варварстве, сумели построить соборы, перед которыми мы до сих пор стоим с открытым ртом. Они создавали университеты, развивали философию, спорили о природе человека и Бога, оставили архитектуру и музыку, пережившие сотни политических режимов. Нынешняя Европа обладает куда большими материальными возможностями, невероятными технологиями и огромным накопленным богатством. Тем печальнее видеть, как часто главным содержанием культурного продукта оказывается демонстрация нравственного превосходства его создателя. Континент, подаривший миру великих скептиков, мыслителей, художников и еретиков, рискует превратиться в пространство, где сомнение воспринимается как недостаток воспитания, сложность — как политическая неблагонадёжность, а безусловная правота становится обязательным атрибутом публичного высказывания. Когда-то европейские интеллектуалы рисковали свободой и жизнью, оспаривая господствующие представления. Теперь некоторые их наследники рискуют главным образом приглашением на следующий фестиваль, если скажут что-нибудь недостаточно одобряемое организаторами. И всё-таки я не думаю, что романтический образ Европы исчезнет. Скорее, он превратится в самостоятельный товар, всё меньше связанный с жизнью континента. Париж по-прежнему будет продавать любовь, Италия — красоту, Австрия — музыку, Великобритания — традиции. Туристы будут фотографироваться на мостах, влюблённые — целоваться на набережных, экскурсоводы — рассказывать о великих художниках. Всё это останется настоящим. Только всё больше будет напоминать посещение великолепного исторического заповедника, обитатели которого разучились пользоваться наследством, доставшимся от предков. Возможно, самым выразительным произведением современного европейского искусства уже стала сама Европа — огромная инсталляция, в которой на одной улице располагаются собор, музей, роскошный ресторан и разграбленный магазин. Зрителям предлагают самостоятельно определить, что хотел сказать автор, а при отсутствии убедительного объяснения — обратиться к куратору. Тот непременно расскажет о многослойности смыслов, исторической травме, кризисе идентичности и необходимости переосмысления общественного пространства. Впрочем, куратор, скорее всего, ничего не объяснит. Он занят подготовкой следующей выставки. А на соседней улице уже снова кровища, ад, кишки, раздеребасило. С чем я вас и поздравляю. Игорь Виттель | Кино для чайников

Искусство не обязано разрабатывать миграционное законодательство, но способно показать людей со всеми их противоречиями. Меня раздражает, когда вместо этого зрителю предлагают готовую моральную позицию, желательно такую, которая не вызовет неприятных вопросов у финансирующих выставку учреждений. В этой схеме мигрант непременно должен быть жертвой, представитель большинства — носителем исторической вины, полицейский — олицетворением государственного принуждения. Художник, естественно, оказывается единственным человеком, способным подняться над предрассудками. Между тем мигранты бывают преступниками и героями, жертвами и благополучными предпринимателями; полицейские способны защищать людей и нарушать закон; представители благополучного среднего класса иногда оказываются менее терпимыми, чем принято утверждать на культурных форумах. История Второй Мировой войны тому яркий пример, мягко говоря.Такая действительность неудобна для искусства, которое всё чаще напоминает иллюстрированное приложение к заранее написанному политическому манифесту. Некоторые художники пытаются типа выйти за пределы этой условности. В 2016 году Ай Вэйвэй обернул колонны берлинского Концертхауса четырнадцатью тысячами оранжевых спасательных жилетов, собранных на греческом острове Лесбос. Величественное здание стало напоминанием о людях, для которых путешествие в Европу было вопросом выживания. В 2015 году Бэнкси открыл свой издевательский парк развлечений Dismaland, где среди аттракционов появились лодки с беженцами. Доступно, но примитивно и пошлой, на мой взгляд. Художники научились успешно эксплуатировать человеческое страдание, часто с искренним убеждением, что тем самым помогают страдающим. Чужая трагедия превращается в инсталляцию, изгнание — в перформанс, война — в видеоработу, смерть — в художественное высказывание. Всё это сопровождается правильными текстами, общественными дискуссиями и фотографиями посетителей на фоне очередного материального воплощения коллективной совести. Между тем настоящее страдание отличается от его художественной интерпретации одной существенной особенностью: из него невозможно выйти через сувенирный магазин. Особенно отвратительно, когда художники требуют от зрителя морального подчинения. Художественное качество перестаёт иметь значение, если произведение затрагивает правильную тему. Плохо снятый фильм объявляется важным политическим высказыванием, беспомощная инсталляция — смелым исследованием травмы, а попытка усомниться в достоинствах работы вызывает подозрение в недостаточной гражданской сознательности. Художник может не уметь работать, но обязан правильно переживать. Причём его переживания должны совпадать с представлениями кураторов, фестивальных отборщиков и распределителей грантов о том, какие страдания человечества заслуживают внимания в текущем сезоне. Веками европейское искусство создавало мир, в котором красота предполагала существование определённого общественного порядка. Даже бунтуя против него, художники опирались на понятную систему координат. Существовали представления о хорошем и дурном, прекрасном и безобразном, достоинстве и подлости, ответственности и свободе. Их можно было оспаривать, разрушать, высмеивать, но для начала следовало признать, что они существуют. Мне кажется, культурное сообщество так увлеклось разрушением привычных представлений, что лишило себя языка для обсуждения последствий. Современная Европа любит говорить об открытости, но всё хуже переносит несогласие. Провозглашает терпимость, превращая общественную дискуссию в соревнование по взаимным обвинениям. Призывает уважать культурные различия, но с трудом отвечает на вопрос, что делать, когда эти различия затрагивают основные правила совместной жизни. Объявляет культурное наследие достоянием человечества, но позволяет превращать исторические центры городов в туристические аттракционы, из которых исчезает нормальная человеческая жизнь. И всё это — под аккомпанемент художественных рассуждений о свободе, идентичности, деколонизации и переосмыслении привычных представлений.

В 1995 году Матьё Кассовиц снял «Ненависть» — фильм о трёх молодых людях из парижского предместья, полицейском насилии, озлобленности и той безысходности, в которой любая случайность способна закончиться катастрофой. В 2019 году Ладж Ли выпустил «Отверженных», действие которых вновь разворачивается в неблагополучном французском пригороде. В 2022-м Ромен Гаврас снял «Афину» — почти античную трагедию о восстании после гибели подростка, в смерти которого подозревают полицейских. На протяжении этих двадцати семи лет режиссёры предупреждали: государство и часть жителей французских предместий всё чаще разговаривают друг с другом на языке силы. Насилие в этом кино становится эстетически привлекательным. В «Афине» Гавраса восстание поставлено с такой пластической изобретательностью, что горящие баррикады, летящие фейерверки, бегущие люди и штурмующие здания толпы временами напоминают грандиозное хореографическое представление. Зрителю предлагают наслаждаться красотой разрушения, и режиссёр знает, как его увлечь. Только возникает сомнение: если городское насилие становится настолько красивым, не превращается ли кино из средства осмысления катастрофы в ещё один способ её потребления? Во времена Ренуара искусство делало привлекательной буржуазную беззаботность, теперь оно обнаружило великолепные визуальные возможности в горящих автомобилях. Художественный прогресс, безусловно, налицо. Французские режиссёры умеют говорить и о сложном. В фильме Доминика Молля «Досье 137», представленном в Каннах в 2025 году, расследование тяжёлого ранения участника протестов «жёлтых жилетов» становится историей о полицейской системе, корпоративной солидарности и сопротивлении, с которым сталкивается попытка установить правду. Здесь меньше эффектных пожаров, зато больше интереса к тому, как устроена действительность. Возможно, поэтому подобные картины кажутся мне важнее очередного дорогостоящего зрелища, в котором зритель заранее знает, кого ему следует ненавидеть. Впрочем, настоящее наслаждение начинается, когда от кинематографа переходишь к современному изобразительному искусству и его институциям. Художники и кураторы умеют превращать почти любую общественную проблему в повод для выставки, международного симпозиума, художественной резиденции и обстоятельного разговора о необходимости нового разговора. Общество раскалывается, доверие к государству падает, улицы охватывают беспорядки, а профессиональное художественное сообщество с невероятной серьёзностью обсуждает, достаточно ли инклюзивно сформулирована концепция очередной экспозиции. Рубен Эстлунд ещё в 2017 году великолепно издевался над этим миром в фильме «Квадрат». Его герой, куратор престижного музея современного искусства, готовит выставку, призывающую к альтруизму и ответственности перед окружающими. Следовать этим принципам в собственной жизни ему оказывается гораздо труднее. На мой взгляд, это одна из лучших сатир на культурную среду, где правильные слова превратились в профессиональный капитал, а демонстрация нравственной безупречности порой ценится выше способности вести себя порядочно. Эстлунд не изображает своих персонажей законченными чудовищами. Это обычные интеллигентные, образованные люди, искренне считающие себя хорошими. Они просто привыкли жить в мире, где сочувствие можно оформить в виде художественной концепции, не особенно утруждая себя самим сочувствием. В 2024 году Венецианская биеннале проходила под названием «Иностранцы повсюду». Куратор Адриано Педроза посвятил выставку миграции, изгнанию, культурным границам и положению человека, оказавшегося чужим. Название заимствовали из серии неоновых работ коллектива Claire Fontaine. Замысел заслуживает внимания: искусство всегда развивалось благодаря перемещению людей и смешению традиций. Но я с трудом вижу связь между подобными выставками и повседневной жизнью Европы. Написать на пятидесяти трёх языках, что все мы в некотором смысле иностранцы, проще, чем ответить на вопрос, как людям с разными представлениями о законе, религии и свободе сосуществовать в одном городе.

К этому добавились конфликты совсем другого происхождения. В конце июля — начале августа 2024 года британские города охватили антимигрантские беспорядки после распространения ложных сообщений о человеке, убившем трёх девочек в Саутпорте. Толпы нападали на полицейских, мечети и гостиницы, в которых размещались просители убежища. В июле 2025 года в испанском Торре-Пачеко произошли столкновения с участием ультраправых групп, местных жителей и мигрантов. В июне того же года в Северной Ирландии погромщики нападали на дома семей из этнических меньшинств. Обстоятельства, виновники и лозунги здесь разные, но разговор о проблемах общества с пугающей лёгкостью превращается в желание кому-нибудь проломить голову. Европейские политические лагеря тем временем увлечённо обвиняют друг друга в происходящем. Для одних вся проблема в мигрантах, для других — в расистах, третьи винят полицейское насилие, четвёртые — капитализм, пятые с воодушевлением обнаруживают следы иностранного вмешательства. У каждой группы своя тщательно отредактированная версия реальности: виновники известны, причины ясны, а единственное препятствие на пути к счастливому будущему — недостаточное количество голосов на следующих выборах. Между тем ни бедность, ни религиозный радикализм, ни преступность, ни провал интеграции, ни расизм, ни социальное отчуждение не исчезают оттого, что их объявили неудобными для публичного обсуждения. Запрет на честный разговор прекрасно помогает тем, кто предлагает вместо разговора драку. И надо быть совершенно выдающимся идиотом, чтобы считать все эти беспорядки одним восстанием загадочных варваров против европейской культуры. В Великобритании дома мигрантов громят люди, объявляющие себя защитниками европейской цивилизации. Во Франции подростки из неблагополучных кварталов нередко воспринимают полицию как враждебную силу. Во время протестов против экономической политики к разгневанным гражданам присоединяются мародёры, которым глубоко безразличны и государственный бюджет, и судьба демократии. В современной Европе сосуществуют сообщества, которые всё хуже понимают друг друга, всё меньше доверяют общим институтам и всё охотнее прибегают к насилию. А правящие элиты, привыкшие говорить от имени единого общества, обнаруживают, что оно почему-то не желает соответствовать описанию, составленному для него в Брюсселе, Париже или Лондоне. Что происходит с европейским искусством, когда прекрасная Европа, которую оно столько времени помогало создавать, начинает исчезать из повседневной жизни? Продолжение следует... Игорь Виттель | Кино для чайников

В XIX веке за дело взялись романтики, а следом импрессионисты, литераторы и целая армия людей, сделавших европейскую повседневность предметом эстетического наслаждения. Венеция на полотнах Тёрнера растворялась в золотистом тумане, парижские кафе у Ренуара наполнялись беззаботными людьми, Моне обнаруживал невероятную красоту в обычных садах, а литературные герои страдали от любви с такой убедительностью, что читателю самому хотелось немедленно отправиться страдать куда-нибудь на берега Сены. Даже бедность здесь научились изображать так, чтобы она вызывала преимущественно эстетические переживания. Худенькая девушка в мансарде, замёрзший художник с бутылкой дешёвого вина, старый музыкант, играющий под дождём, — всё это выглядело куда привлекательнее настоящей нищеты, которая обычно пахнет гораздо хуже и совершенно не располагает к философским размышлениям. Потом появились фотография, кинематограф, массовый туризм, реклама, и романтический образ Европы зажил собственной жизнью. Париж стал городом любви, Вена — музыки, Рим — вечности, Прага — средневековой сказки, а Лондон — образцовой английской сдержанности, которую сами англичане после нескольких кружек пива с трудом сохраняют. Голливуд, европейское авторское кино и туристическая промышленность довели эту картину до такого совершенства, что миллионы людей начали испытывать ностальгию по городам, в которых никогда не бывали. Мы полюбили Европу ещё до знакомства с ней, причём влюбились преимущественно в искусно изготовленную декорацию. Разумеется, существовала и другая европейская культура. Гойя рисовал расстрелы, Домье издевался над буржуазией, Золя выворачивал наружу социальную грязь, Диккенс показывал такую Англию, из которой любой здравомыслящий человек предпочёл бы немедленно эмигрировать, а Виктор Гюго напоминал, что за прекрасными парижскими фасадами живут люди, которым нечего есть. Во время подавления Парижской коммуны в 1871 году французская столица уже горела; число погибших в ходе Кровавой недели до сих пор остаётся предметом споров и исчисляется тысячами. Затем были мировые войны, Холокост, депортации, разрушенные города и столько человеческого горя, что европейская цивилизация имела все основания навсегда отказаться от преподавания нравственности остальному человечеству. После Второй мировой войны европейцы попытались сделать выводы из собственного катастрофического опыта. Строились демократические институты, развивалась система социальной защиты, расширялись гражданские свободы, бывшие противники учились договариваться. Эти достижения заслуживают уважения. Одновременно возникла опасная иллюзия: будто политическое устройство, обеспечившее несколько десятилетий относительного благополучия, автоматически гарантирует культурное превосходство и нравственную зрелость общества. Европейские политики и интеллектуалы всё охотнее объясняли остальным, как следует жить, что думать, кого любить и за что испытывать историческую вину. Собственные противоречия при этом выглядели небольшими недостатками замечательной системы. Их непременно должны были устранить очередная образовательная программа, новая комиссия или правильно составленный доклад. В конце октября 2005 года Францию потрясли массовые беспорядки после гибели двух подростков, скрывавшихся от полиции. 27 июня 2023 года гибель семнадцатилетнего Наэля Мерзука от выстрела полицейского в Нантере вновь вызвала многодневные погромы, поджоги автомобилей и нападения на общественные здания. Между этими событиями прошло почти восемнадцать лет, за которые французское государство успело произнести немало правильных слов о равенстве, интеграции, борьбе с дискриминацией и необходимости общественного диалога. Разговор получился продолжительным, но собеседники, судя по результату, так и не услышали друг друга.

ЕВРОПА, КОТОРУЮ МЫ ПРИДУМАЛИ Европу несколько столетий старательно превращали в произведение искусства. Её писали маслом, воспевали в стихах, описывали в романах, снимали на киноплёнку, продавали в виде открыток, духов, путеводителей и воспоминаний о первом поцелуе на парижской набережной. Над этим образом трудились лучшие художники, писатели, архитекторы, композиторы и миллионы людей, которые никогда не были ни художниками, ни писателями, но очень хотели верить, что где-то человечество наконец научилось жить красиво. Сколько нужно сожжённых автомобилей, разграбленных магазинов, избитых прохожих и полицейских кордонов, чтобы уничтожить образ, который создавался триста лет? Судя по происходящему, ещё немного — и на этот вопрос можно будет ответить с точностью до одного мусорного контейнера. 17 октября 2026 года Франция вновь показала миру, что испытывает некоторые затруднения с прекрасным. Массовые протесты школьников, лицеистов и студентов из-за проблем в образовательной системе (будем считать это изящным эфемизмом) а также протесты рядовых граждан против дороговизны жизни обернулись беспорядками, поджогами и разграблением магазинов. По уточнённой сводке МВД Франции, опубликованной 18 октября, за день были задержаны 2397 человек, ранены 997 полицейских, семеро из них — тяжело. По оценке правительства, обнародованной 19 октября, за выходные пострадали не менее трёх тысяч торговых заведений. В Лиможе пожар сильно повредил историческую ратушу, построенную в 1879–1883 годах. Здание, пережившее две мировые войны, оказалось беззащитным перед нынешними любителями выражать гражданское недовольство с огоньком. Законный протест и погром необходимо различать. Но владельцу разграбленного магазина от этой разницы едва ли становится легче. Через неделю, 24 октября, в день новых протестов Лувр закрылся для посетителей. Особенно трогательно происходящее выглядит на фоне бесконечных рассуждений европейских политиков о культурном наследии, цивилизационных ценностях и необходимости защищать память. Память действительно заслуживает защиты, но для начала стоило бы попробовать защитить хотя бы здания, в которых она хранится. Иначе однажды выяснится, что европейская культура уцелела исключительно благодаря предусмотрительности музейных работников, успевших перевезти её в запасники до очередного праздника демократии. Европейские улицы вновь напоминают декорации к скверному фильму о гражданской войне. Почему это до сих пор так поражает? Европа никогда не была особенно мирным континентом. Европейцы придумали замечательные способы украшать человеческую жизнь и проявили поразительную изобретательность в способах её уничтожать. Здесь философы рассуждали о достоинстве человека, пока правительства отправляли армии и карательные экспедиции за пределы континента, а затем принимались истреблять друг друга с таким энтузиазмом, что дважды за одно столетие втягивали в бойню значительную часть планеты. Но из всех возможных представлений о собственной истории европейцы особенно полюбили то, в котором они сидят за столиком кафе, читают Камю, пьют хорошее вино и неторопливо беседуют о свободе. Продать миру именно эту версию Европы им удалось с выдающимся успехом. Особенно нам, советским наивным лопухам, ну а затем и дорогим россиянам. В XVII–XVIII веках состоятельные европейцы, прежде всего английские аристократы, отправлялись в так называемый Grand Tour — большое путешествие по континенту. Париж, Рим, Флоренция, Венеция постепенно становились обязательными пунктами маршрута. Молодой джентльмен должен был увидеть античные развалины, изучить живопись, научиться отличать Рафаэля от Тициана и приобрести тот налёт культурной утончённости, который позволял ему впоследствии смотреть на соотечественников с некоторым превосходством. Художники охотно обслуживали этот спрос, создавая виды европейских городов, а путешественники возвращались домой с картинами, гравюрами и подробными описаниями увиденного. Европа превращалась в обязательную часть хорошего воспитания, а способность восхищаться её красотами — в признак принадлежности к цивилизованному обществу.

Помните байку про чеховскую собачку? Дескать, Антон Павлович везде пихал совершенно ненужную для сюжета собачку, отвлекая таким образом внимание редакторов. Те радостно вымарывали собачку и успокаивались, не обращая внимания на все остальное. Продолжение главы здесь: https://telegra.ph/Govorit-scenarist-10-22-3 Книга еще в продаже: https://www.litres.ru/book/aleksey-gravickiy/kino-dlya-chaynikov-72526201/

«Неудобно быть человеком» «Паразиты» показали людей, которые пытаются выбраться из системы. «Дурак» – человека, который пытается её исправить. А что, если единственный способ победить систему – уйти? Завершаем неделю рубрикой «Контрольный кадр» и фильмом «Пролетая над гнездом кукушки». 🌟 КОНТРОЛЬНЫЙ КАДР ВЫПУСК № 002. «Пролетая над гнездом кукушки»: ЧТО, ЕСЛИ МАКМЁРФИ СБЕЖАЛ ИЗ ПСИХИАТРИЧЕСКОЙ БОЛЬНИЦЫ? Рэндл Макмёрфи из фильма Милоша Формана – герой, которого мы любим за поражение. Он приходит в психиатрическую больницу с практичной целью: переждать тюремный срок в месте, которое кажется ему комфортнее колонии. Но вместо курорта обнаруживает учреждение, где людей приучили бояться собственных желаний. И начинает маленькую революцию. Ему просто хочется смотреть бейсбол, играть в карты и смеяться без разрешения. Но сегодня важнее то, чего он мог не делать. ТОЧКА РАЗВИЛКИ В финальной части фильма Макмёрфи устраивает ночную вечеринку в отделении. У него появляется возможность покинуть больницу через окно. Он собирается уйти. Но задерживается, в том числе из-за истории Билли Биббита и Кэнди. Утро застаёт его в отделении. Дальнейшее известно: медсестра Рэтчед давит на Билли, тот совершает самоубийство. Макмёрфи набрасывается на Рэтчед, после чего подвергается лоботомии. А теперь изменим одно решение. Макмёрфи не остаётся до утра. Он уходит, пока окно открыто. ЭФФЕКТ ДОМИНО № 1. Билли остаётся без защитника Утром Рэтчед всё равно обнаруживает последствия вечеринки. Страх Билли перед матерью никуда не исчезает. Но рядом нет Макмёрфи, убедившего Билли, что он способен быть смелее. Возможно, Билли выдержит разговор. Возможно, нет. Побег Макмёрфи не отменяет систему, с которой он боролся. Он лишь лишает её одной мишени. ЭФФЕКТ ДОМИНО № 2. Вождь получает выбор В оригинале Вождь Бромден уходит один, предварительно избавив Макмёрфи от существования после лоботомии. В нашей версии Макмёрфи может предложить ему сбежать вместе. Тогда фильм получает иной финал: два человека покидают больницу не потому, что один пожертвовал собой, а потому, что оба решились жить. Но есть и менее романтическая возможность. Вождь остаётся. Без последней трагедии он может так и не решиться на побег. ЭФФЕКТ ДОМИНО № 3. Рэтчед сохраняет власть Вот самый неприятный вопрос. Если Макмёрфи сбежал, кто победил? Формально – он. Жив, свободен, сохранил личность. Но отделение продолжает работать. Рэтчед остаётся на своём месте. Пациенты возвращаются к распорядку, который Макмёрфи ненадолго разрушил. Правда, кое-что изменилось. Они видели, что можно спорить, а правила существуют порой лишь потому, что никто их не нарушает. И даже сбежавший бунтарь способен оставить после себя мысль: подчинение не всегда обязательно. Что обнажил эксперимент Форман снял фильм, в котором свобода одного человека становится возможной через трагедию другого. Но обязательно ли Макмёрфи было погибать как личности, чтобы остальные поняли цену собственной свободы? Мы привыкли считать жертву высшим доказательством героизма. Особенно в кино. А что, если настоящее мужество иногда заключается не в том, чтобы остаться и погибнуть, а в том, чтобы вовремя уйти – и продолжить жить? ВАШ ХОД Представьте, что Макмёрфи выбрался через окно той ночью. Какой финал кажется вам наиболее вероятным? 🤗 Макмёрфи и Вождь сбегают вместе. Оба обретают свободу. 💔 Макмёрфи спасается, но в больнице всё возвращается на круги своя. ❤️ Его побег вдохновляет пациентов на сопротивление, и власть Рэтчед начинает рушиться. А главный вопрос: имеет ли человек право спасать себя, если знает, что оставляет других один на один с несправедливостью? Сергей Горбачев | Кино для чайников

Билл Мюррей в роли Билла Мюррея или как выживать среди зомби Первый фильм ужасов мне показали в 4 года, чтобы не мешала родителям бухать на светской тусовке. Это был кошмар - «Кошмар на улице Вязов». С тех пор, страдаю бессонницей. И сплю с подушкой на голове. Вдруг Фредди не заметит, когда придёт. Папа мой абсолютный хоррор-маньяк. И всегда, смотря ужасы, сажал меня рядом. Именно тогда впервые научилась существовать во враждебном мире. Надо было взять на просмотр газету, проделать в ней дырочку и видеть только то, что хочется и можется видеть. Так и живу до сих пор с этой дырявой газеткой. Но вирус подсмотреть треш, таки, подцепила. Поэтому, видимо, прониклась эпидемиями. «Противостояние» Стивена Кинга. Пустой мир и демоны с каркающими воронами. «Эпидемия» с Дастином Хоффманом. Все умирают из-за обезьяны. «Я - легенда» с Уиллом Смитом. По ночам лучше не ходить. Вот теперь не знаю, что предпочительнее. Изобрести вакцину (всю жизнь хотела стать врачом) или остаться наедине со вселенной. Лишь бы собака не заразилась и не стала зомби. Естественно понеслись и зомби-триллеры. К примеру, фильмы Джорджа Ромеро. «Земля мертвых», «Рассвет мертвецов». Иногда хочется оказаться в супермаркете, когда вокруг зомби. В целом, мы все в этом супермаркете и находимся. Зато в киношном можно жрать чипсы и колу из автоматов, брать любую одежду и ювелирку в магазинах, эмоций шквал, агрессию есть куда слить. И все кричат «мозги, мозги». Значит мозги у кого-то хотя бы там имеются. И, кстати, дома пустые. Живи где хочешь. Хоть у Билла Мюррея. Опять же образуется свой прайд. Типа как в больнице полежать в общей палате. Потом люди годами общаются как лучшие друзья. Ничто так не сплачивает, как вместе страдать в больнице. Или битва с зомби. Поэтому исповедуюсь - когда очень задалбывают зомби реальные, я смотрю вечерами на зомби киношных. Они гораздо интереснее и искреннее. И опять же серое вещество ценят. Заходишь в кинокадры «Мобильника» Стивена Кинга, «Добро пожаловать в Зомбиленд»… Герои получают максимальное удовольствие, бродя по миру в котором больше нет никаких правил. Мочканул зомбака и всего делов, день прошел не зря. И ни мужья, ни жены мозг не выносят, кровь не пьют. Вампиры вообще отдельная тема. И на экране и в жизни. Про «Носферату» Фридриха Вильгельма Мурнау умничать не буду. Достаточно Дракулы. Считаю всем нам уже положен значок «Почетный донор». С каким удовольствием я бы, порой, воткнула осиновый кол в вампиров, которые портят жизнь. Но в жизни нельзя. А в кино можно. Да здравствует кино! Главное в итоге не стать тем самым Биллом Мюрреем в роли самого себя, которого приняли за зомби и грохнули, а он даже не успел озомбиться. Дарья Калачева | Кино для чайников

Текстовая версия тридцать седьмого выпуска. Для тех, кто любит почитать.

«Неудобно быть человеком» День второй. В понедельник «Паразиты» показали, как люди борются друг с другом за место в обществе. Сегодня посмотрим, что происходит, когда кто-то отказывается играть по этим правилам. В рубрике «А теперь пересмотрите» — «Дурак» Юрия Быкова. 📺 А ТЕПЕРЬ ПЕРЕСМОТРИТЕ ПЕРЕМОТКА № 002. «Дурак»: Человек, которого никто не просил спасать В российском кино герой часто появляется тогда, когда всё уже окончательно развалилось. Причём развалилось буквально. Общежитие в «Дураке» трещит по швам. Сантехник Дмитрий Никитин обнаруживает опасную деформацию здания и пытается добиться эвакуации жильцов. Ночью. В провинциальном городе. У чиновников, для которых признать проблему означает признать собственные преступления. Кажется, перед нами простая история: честный человек против коррумпированной системы. Но при повторном просмотре обнаруживается кое-что неприятнее. Никитин оказывается чужим не только власти. Он чужой практически всем, кого пытается спасти. Первое, на что стоит посмотреть, – его собственный дом. Дима живёт с женой, ребёнком и родителями. Его стремление получить образование, выбраться из привычной среды, добиться чего-то большего постоянно сталкивается с семейной усталостью и раздражением. И это важная деталь. Никитин не пришёл из другого, более благополучного мира учить провинцию нравственности. Он вырос внутри той же системы. Просто в какой-то момент решил, что чужая жизнь имеет значение, даже если её обладатель никогда не скажет спасибо. Второе – ночное совещание чиновников. Посмотрите, как Быков строит эти сцены. Пока Никитин говорит о людях, остальные говорят о последствиях для себя. Угроза обрушения здания превращается в бухгалтерию ответственности: кто подписывал документы, кто получал деньги, кто окажется крайним. Здесь почти нет привычного киношного злодейства. Никто не произносит: «Пусть все умрут». Каждый просто пытается пережить ночь, сохранив своё положение. И именно из множества таких маленьких решений складывается большая катастрофа. Третье – пространство фильма. У Быкова люди словно постоянно заперты: тесные квартиры, коридоры, кабинеты, лестничные пролёты. Даже когда персонажи выходят на улицу, свободы не прибавляется. Здание, которое может рухнуть, становится не столько символом страны, сколько её рабочей моделью. Все знают, что конструкция ненадёжна. Но пока стены стоят, удобнее делать вид, что ничего не происходит. Особенно если первым рухнет не твой этаж. И отдельно – музыка. В «Дураке» нет саундтрека, который непрерывно подсказывает зрителю, когда нужно плакать и кого считать героем. Быков использует музыку сдержанно, оставляя пространство для разговоров, шагов, шума помещений и тревожной тишины. Тем заметнее звучит «Спокойная ночь» группы «Кино». Песня о людях, которым нечего ждать, в контексте фильма превращается в горькую насмешку: спокойной ночи здесь не будет ни у кого. И никакая героическая мелодия не спасёт происходящее от его обыденности. Но самое важное – финал. Никитин возвращается к общежитию, хотя мог бы уехать. Он пытается предупредить жильцов об опасности. И получает от них не благодарность, а жестокое избиение. Можно сказать, что Быков слишком жестоко обошёлся со своим героем. Но именно этот финал разрушает привычную схему кино о благородном спасителе. Добрый поступок не гарантирует признания. Правда не становится убедительной только потому, что её произнёс честный человек. И общество не обязано любить того, кто напоминает ему о собственной беспомощности. А теперь пересмотрите «Дурака». Не как фильм о плохих чиновниках и хорошем сантехнике. А как историю о человеке, который единственный принимает общее несчастье на свой счёт. И попробуйте ответить: Никитин действительно дурак – или это слово придумали люди, которым слишком удобно, чтобы такие, как он, существовали? Сергей Горбачев | Кино для чайников

Аудиоверсия тридцать седьмого. Для аудиалов.

Ношу с собой Россию и русскую культуру, как улитка домик: распаковываю драгоценный архив в любом принимающем меня новом пространстве, смешиваю культурный коктейль, как знаменитые художники Арнем-ленда смешивают краски. Рассказываю аборигенам Австралии о России, для наглядности пеку вкусные и красивые русские тортики. Слово medovik уже вошло в словарь языка Burarra - чем не достижение в области филологии.   И мечтаю, ответным жестом, нанести аборигенское поселение Манингрида, ставшее на четыре года (аккурат сегодня годовщина) моим домом, на карту русской культуры. Но для этого надо дописать книжку – а вместо этого пишу в блог, чувствуя себя лягушонкой в коробчонке: по жестяной крыше моего крохотного домика рассыпает гигантский небесный горох тропический ливень, предвестник муссонного сезона. Храпит пес, скалятся с привезённого с собой пианино местные духи, на стене Радужный змей соседствует с Великим полозом, никто никого не кусает. В углу затаился гигантский хантсмен – паук, некогда наводивший на меня священный ужас, а теперь проходящий по описи имущества как «животная-полезная-мух-жрёт».   Отличные декорации для московской интеллигентной барышни, я считаю. Уж точно лучше, чем в какой-нибудь Венеции. Галина Лазарева | Кино для чайников

Спросила я туточки у хозяев блога, каким макаром оне желают, чтобы я себя представила, и услышала:   - про интеллигентку московскую в жопе мира. Ну или в центре мира. Как выйдет.   Я очень хорошо помню момент, когда впервые, всей кожей ощутила присутствие невидимого автора текста, частью которого он зачем-то сделал меня; арку персонажа, выстроенную умелой и плевать хотевшей на правила и условности рукой мастера. Я сидела на плетеной циновке на дальней аборигенской приморской стоянке Rocky Point, она же Narbbarla Kunindabba. Рядом со мной возлежал мой волшебный чёрный пёс Кари, невдалеке отдыхала от трудов праведных красная машинка Лялечка. Из-под погребального навеса (я приехала на похороны старейшины) доносилось равномерное медитативное постукивание ритуальных стук-палочек и распевы. Ночь упала на станцию внезапно, как и всегда в тропиках, из-за горизонта медленно выползла огромная медно-красная полная охотничья луна, в высокий берег ровно ударялись волны – прилив. В лунном свете лениво покачивались лохматые пальмы, пахло дымом от костров, сырой землей, морем, табаком. Ко всему примешивался особый запах джунглей, ни с чем не спутать – свежесть и гниение одновременно.   Вот это и есть теперь моя жизнь, сказала я себе. Порадовалась этому факту. Мысленно окинула взглядом последние 15 лет и подумала: если бы мне, москвичке, успешному, хорошо зарабатывающему сотруднику западного посольства, филологине, давно похоронившей надежды на творческую реализацию, примерно в 2010 году сказали – ты станешь победителем престижного конкурса переводчиков поэзии, уедешь замуж в Австралию, там выйдешь на сцену, начнешь писать сама, издашь две книги – а потом бросишь всё и переберешься на Северную территорию к аборигенам, причём в самую удаленную от цивилизации жопу мира, а в отпуске будешь ездить выступать в русский Донецк под украинскими дронами – я бы только спросила: что вы, дорогой товарищ, курили, что вас так вштырило, и можно ли и мне отсыпать чутка.   А теперь я работаю менеджером и секретарем совета директоров в аборигенской корпорации Бавинанга в землях Западного Арнема - в местах, которые не всякий австралиец уверенно обозначит на карте. И всё потому, что шило в афедроне однажды решило: если уж в новой стране пребывания судьба предписала мне корпеть над скучными бумажками, пусть я это хотя бы буду делать в каком-нибудь интересном месте. Внезапно в 2022 году обнаружив себя почти совершенно свободной от обязательств и перед выбором – возвращаться в Россию (легко!), или оставаться в Австралии, я спросила себя: а знаю ли я страну, в которой прожила столько лет? и честно ответила –как турист, знаю, а что там за фронтиром, фиг его разберет, аборигены, джунгли и пустыня. И тут меня охватило совершенно жгучее желание таки узнать, причем потрогать, пощупать и попробовать на вкус. Должна сказать, это было одно из самых лучших принятых мною в жизни решений – хотя принималось оно нелегко. Потому что у меня взяла и образовалась совершенно новая, необычная и увлекательная жизнь, о возможности которой еще лет пять назад я и не подозревала. И в этой жизни я рулю на внедорожнике 600 километров до ближайшего города по джунглям, гоняю диких буйволов и кабанов от своего забора, нежно дружу с бомжом и бывшим уголовником, а нынче поэтом и экологическим активистом Расти, тону по колено в крокодильем болоте на гусиной охоте, ощипываю этих самых гусей, пою с аборигенской кантри-группой цоевскую «Кукушку», танцую ритуальные танцы на похоронах старейшин, собираю мангровые мидии, сплю в кузове машинки Лялечки под невероятными звездами Южного полушария, воспитываю пса Кари и целый совет директоров, имею придворных крокодилов Евтихия Иллиодоровича и Порфирия Ардалионовича, планирую третью книжку, веду блог, выступаю везде, куда позовут и куда смогу доехать.

No text

No text

No text

Коротыши к тридцать седьмому

«Неудобно быть человеком» Общество любит делить людей на достойных и недостойных. Но что, если дело вовсе не в людях, а в правилах, по которым им приходится жить? Открываем неделю фильмом «Паразиты» Пон Джун Хо и новым заседанием рубрики «Кино под подозрением». КИНО ПОД ПОДОЗРЕНИЕМ ДЕЛО № 002. «Паразиты» Обвинение: фильм оправдывает обман и преступление социальной несправедливостью. Есть фильмы, после которых хочется обсудить режиссуру. Есть фильмы, после которых хочется обсудить общество. А после «Паразитов» хочется проверить, не живёт ли кто-нибудь под твоим домом. Пон Джун Хо сделал почти невозможное: заставил нас болеть за семью мошенников, одновременно не превращая их жертв в законченных мерзавцев. И именно поэтому сегодня на скамье подсудимых не Ким Ки Тхэк с родственниками, а сам фильм. УЛИКА № 1. Бедность как алиби Семья Кимов не просто пытается заработать. Её члены последовательно внедряются в богатый дом, вытесняя людей, которые уже там работают. Водителя подставляют с помощью оставленного в машине нижнего белья. Экономку увольняют, воспользовавшись её аллергией на персики и страхом хозяйки перед туберкулёзом. Это не стихийный бунт униженных. Это хорошо спланированная операция, жертвами которой становятся такие же наёмные работники. Но мы улыбаемся, когда план срабатывает. Потому что режиссёр уже объяснил нам, на чьей мы стороне. УЛИКА № 2. Богатые виноваты даже тогда, когда ничего не делают Семья Пак живёт в просторном доме, платит прислуге и в целом не подозревает, что происходит у неё за спиной. Да, хозяин высокомерен. Да, разговоры о запахе бедности отвратительны. Но Пон Джун Хо не делает Паков карикатурными злодеями. И всё-таки архитектура фильма превращает их благополучие в постоянное обвинение. Пока одни смотрят на дождь как на романтическое приключение, другие возвращаются в затопленную квартиру. Дождь один. Последствия – разные. УЛИКА № 3. Настоящий враг всегда находится этажом ниже Секретный подвал становится самой жестокой метафорой фильма. Люди, оказавшиеся внизу социальной лестницы, не объединяются против системы. Они дерутся между собой за возможность обслуживать тех, кто наверху. Вертикальная архитектура «Паразитов» устроена беспощадно: дом на возвышенности, лестницы, полуподвальная квартира, убежище под домом. Каждый уверен, что ниже уже некуда. И каждый ошибается. СЛОВО ЗАЩИТЫ А теперь главное: фильм вовсе не утверждает, что бедность делает человека хорошим. Кимы лгут, манипулируют и проявляют жестокость. Пон Джун Хо не снимает с них ответственности. Он лишь показывает систему, в которой даже попытка подняться наверх требует столкнуть кого-то другого вниз. А финальная мечта сына купить дом? В ней нет торжества справедливости. Только обещание, которое звучит красиво именно потому, что мы понимаем, насколько трудно его исполнить. ВЕРДИКТ Невиновен в оправдании преступлений. Виновен в разрушении удобного представления о том, что успех всегда заслужен, а бедность – личный выбор. «Паразиты» не предлагают назначить виновного. Они показывают мир, в котором люди слишком заняты борьбой друг с другом, чтобы задать вопрос тем, кто придумал правила. А ВАШ ПРИГОВОР? 👎 Виновен – фильм романтизирует мошенников. 👍 Невиновен – он показывает устройство общества, не оправдывая героев. 🧐 Дело требует пересмотра – виноваты и люди, и система. Сергей Горбачев | Кино для чайников

Тридцать седьмой выпуск. Продолжаем отвечать на ваши вопросы. https://vkvideo.ru/video-236043101_456239329

Смена в больнице. Там месяц не привозили воду. А если и привозили, то по вечерам. Сегодня решили привезти утром. Полтора часа ждали, пока всем наполнят ванные. Помогал таскать ведра. Наконец-то начали снимать. Следующая локация за Донецком. Ездить нужно каждое утро по направлению в Мариуполь. Рулетка. Нам повезло. Дронов не было. Снова выдохнул. Закончили снимать сцены с Александрой. Как-то сроднились. Она отметила, что у нас работают не функционалы, а люди. Сказала с улыбкой. Всех обняла. Рад, что она не побоялась и приехала. К середине съемок дети совсем освоились и даже начали баловаться. Но не так как дети из массовки. Тех приходилось пугать штрафами. Нашим хватало моего немого укора. Уважают. Приятно. Детьми доволен. Двухнедельные репетиции пошли на пользу. На площадке играли или с первого раза хорошо или где-то рядом. Порой пробирало прям во время съемок. Доброе кино у нас получается. О взрослых проблемах глазами детей. Некоторые эпизоды отработал оператором. Получил удовольствие. На пятнадцатый день случилась беда. В одну из машин съемочной группы врезался пьяный мужик. После чего скрылся в места преступления. Машина возила семерых человек. Попутно снова сломался генератор. Перестроили логистику. Продолжили снимать. Переместились на нижнюю крынку на три дня. Темп задали высокий. Случайно за день выполнили план двух смен. На следующий день для баланса пошел дождь. Отработали полсмены и сделали выходной. Оказалось, что в выходной нечего делать и хочется продолжать работать. Вышло солнце, вернулись на Крынку. Погода продолжила баловаться похлеще детей. Нам нужно было облако, но день был кристально ясным. На ходу поменяли сцены, чтоб не простаивать. Появилось облако. Порой казалось, что есть режиссер-кукловод, который наблюдает за нами и подкидывает всё новые квесты, чтоб испытать нас на прочность. Кто, если не он, подкинул нам под конец смены в усмерть пьяного соседа, который норовил со всеми поговорить, потом подраться, потом по-братски сжать в объятиях, а после закидать наши машины камнями. Переместились на карьер. Договорились не ставить машины колонной. Приехали и поставили колонной. Посмеялись. Переставили. Снова весь день на солнце. Догорело всё, что не успело сгореть в первые дни. Проект близился к концу. Это ощущалось через общую усталость. Некоторые процессы выполнялись механически и без эмоций. Нужно доснять фильм. Снимаем. С другой стороны на площадке повеяло грустью. Мы втянулись. Не хотелось, чтоб все заканчивалось. Особенно не хотелось детям. Они раскрылись, подружились и стали ещё больше баловаться. Пришлось напоминать, что они на работе и добавить немой укор. Подействовало. На предпоследней смене переехал машиной гироскутер. Расстроился. Ещё больше расстроился Лёха. Он на нём снимал динамичные сцены. К утру нашли новый. Это нас спасло. Вновь собрались на спортплощадке и досняли всё, что не успели в основное время. Снова жара. Сгорать уже нечему. Фильм снят. Объявляю в рацию. Внутри дрогнуло. Не ожидал. Все собрались в круг. Дети подарили мне кресло режиссера. Пошли мурашки. Не ожидал. Дети срываются на слезы. Родители вместе с ними. Я подарил всем футболки с домом на дереве. Резко пришла усталость. Все закончилось. Приехал домой. Поднимаюсь по лестнице. Внутри нега. Редкое чувство умиротворения и завершенности. Вернулся со щитом. Завтра это состояние развеется. Жизнь вернется в привычное русло. На круги своя. Нужно запомнить это чувство. Мы сняли фильм. Просто взяли и сняли. Да, до нас уже сотню лет люди снимали кино. И будут снимать после. Каждый день снимается кино. Во всём мире. Но мы сняли фильм. Прожили маленькую жизнь. Я видел глаза тех, кто был рядом. Для многих это была не просто работа. Это стало чем-то большим и важным. Тем, что они ещё долго будут вспоминать, оставаясь наедине с собой. И я в их числе. Спасибо всем. Без вас я бы не справился. Дом на дереве - это все мы. Фильм снят при поддержке министерства культуры Российской Федерации. Владимир Агранович | Кино для чайников

Записки самозванца #3 Я не только жалуюсь на отечественное кино. Я ещё его снимаю. Этим летом состоялся мой региональный дебют при федеральной поддержке. И это мой сказ о том, как мы в днр детское кино снимали. «Дом на дереве». Завтра начало съемок. Вечером обнаружил, что в машине перестал работать тормоз. Все сто закрыты. Подумал, что это какой-то знак. Не прислушался. Уснуть не мог, хоть и не переживал. Внутри было спокойствие. Нужно снимать. Переживать уже поздно. Утром все съехались на локацию. Прибыл караван киношных машин из Ростова. Было заявлено пять водителей. Приехали четыре. В этот же день уехал ещё один. Через два дня второй. К середине съемок осталось два водителя. Угроза бпла. Водители боятся ехать. Сократили караван. Съемки начались буднично, словно, мы это делаем каждый день. Не было вступительной речи, битья тарелок. Просто начали снимать. Впервые работали с кинокамерой. Был поражен изображением. Красиво. Кино. В первый день все обгорели. На второй догорели. Июль беспощаден. На третий день переместились в ботсад. На пять дней. Тут будет дом на дереве. Тревожно из-за бпла, но нужно снимать. На пятый день кто-то крикнул, что над нами дрон. Впервые стало страшно. Он долго парил вокруг. Все разбежались по посадкам. Чуть позже выяснили, что дрон разведывательный. Ещё чуть позже поняли, что дрон наш. Сбили его тоже наши. Бывает. Продолжили снимать. Больше дронов не было. С нами в команде приезжие гримеры. Лена из Москвы и Наталья из Таганрога. Не побоялись приехать. Они привыкли работать иначе. Как положено. А мы не знаем, как положено. Работаем как работаем. Кино снимается. Первые дни гримеры к нам привыкали. Многому удивлялись. Починили машину. Начал возить на съемки топливо. За месяц до старта проекта враг стал активно подбивать бензовозы и заправки. В Донецке исчезли соляра и бензин. Мы нашли бочки, купили канистры и стали искать топливо. За последние шесть недель я пропитался соляркой. Она была везде. В машине, на одежде и даже во рту. Тянуть бенз и соляру через шланг из бочки - запоминающееся занятие. Кажется и сейчас где-то рядом запах дизеля. На пятый день пошел дождь. Он шел 9 часов. Не помню, чтоб когда-то так долго шел дождь. Этот запомнил. Дорогая смена. Кошмар продюсера. На седьмой день мы выровняли темп. Начала накапливаться усталость. Мои полномочия выходили за рамки режиссера. Я был директором фильма. Безопасность, топливо, организационные моменты, конфликты. Чем больше команда, тем больше потенциал для конфликтов. Съемки стали напоминать остросюжетный фильм, где каждый новый день подкидывал очередные сложности в геометрической прогрессии. Спустя неделю приехала актриса из Москвы. Александра Каштанова. Начался второй блок съемок. Оказалось, что есть некие нормы и стандарты взаимодействия с актерами. Я их не знал. Никто из нас не знал. Мы стали внимательно слушать. Что-то мотали на ус. Что-то на него не помещалось. Спустя пару дней мы друг к другу привыкли и притерлись. В выходной побрился. Дождь продолжал периодически докучать, но мы уже не обращали на него внимание. Сцены в ботсаду остались позади. Сцена в кафе. Выключили свет. Благо было солнечно. Перестроились и сняли без света. Поломался генератор. Уехал ещё один водитель. Перестроили логистику. Спасибо линейным продюсерам Наталье и Юлиану. Снимаем дальше. Приехала Юлия Ромашина и с первых минут всех очаровала. Великолепная актриса. Замечательный человек. С ней просто хочется находиться рядом, чтоб ощущать её светлую ауру. После работы Юлия провела мастер-класс для детей в театре кукол. К середине съемок настигла первая однозначная неудача. Не успели снять запланированное. Что-то менять уже поздно. Завтра следующая локация. Воспринял как личное. Полночи не спал. На утро пересмотрел план работ и стал более детально продумывать кадры. Придётся доснимать в конце месяца. Внеплановые расходы. Объяснил неудачу сестре. Она продюсер. Восприняла спокойно и с пониманием. Немного выдохнул. Следующую смену закончили на два часа раньше. Перестарался. Все уехали домой. Радовались.

Знаете, очень надоело слушать нытье, про то как сейчас в кино все плохо и про то, как раньше было хорошо. Не про кино тоже надоело, но мы же про кино :) В связи с этим расскажу я вам одну историю. Когда-то давно, уж наверное четверть века назад, если не больше, мой хороший друг и не единожды соавтор Сережа Юдаков поступил во ВГИК. И в самом начале пути их мастер сказал им такую штуку: "Вы будете писать сценарии, по ним будут снимать фильмы и эти фильмы будут вам не нравиться". Человек, говорящий такое студентам, фактически говорит следующее: "я пишу, по мне снимают, мне не нравится то, что сняли". Знакомая история? Мастера звали Александр Эммануилович Бородянский. Автор, работавший в том самом благословенном советском кино. И не абы каком кино! Автор, среди прочего работавший с Данелией, Досталем, Шахназаровым, Говорухиным, Махульским. Автор, сам снявший несколько фильмов как режиссер. Нет, ребята, в кино ничего не меняется. И проблемы те же. И вопросы те же. И ответы те же. И нытье ровно такое же. И кино другое, но все то же. И не только кино, но мы же про кино :) Алексей Гравицкий | Кино для чайников

"Как кто-то". Этот прием мне показал мой Мастер, когда я репетировал выпускной спектакль в институте. Продолжение главы здесь: . https://telegra.ph/Kino-dlya-chajnikov-govorit-rezhisser-09-15-5 Книга еще в продаже: https://www.litres.ru/book/aleksey-gravickiy/kino-dlya-chaynikov-72526201/

«Право сильного» «Бумер» и «Брат» уже заставили нас усомниться в привычных героях. Теперь проверим, что случится, если изменить всего одно решение. В рубрике «Контрольный кадр» – «Бойцовский клуб» Дэвида Финчера. 🌟 КОНТРОЛЬНЫЙ КАДР ВЫПУСК № 001. «БОЙЦОВСКИЙ КЛУБ» ЧТО, ЕСЛИ РАССКАЗЧИК ОСТАНОВИЛ ТАЙЛЕРА ДО ПРОЕКТА «РАЗГРОМ»? Есть одна неприятная особенность революций: их организаторы иногда обнаруживают, что революция прекрасно обходится без них. В «Бойцовском клубе» герой Эдварда Нортона сначала придумывает себе человека, способного разрушить его унылую жизнь. А затем обнаруживает, что этот человек разрушает уже не только её. Но что, если Рассказчик понял бы, кто такой Тайлер Дёрден, раньше? До появления армии одинаково одетых людей, готовых выполнить любой приказ. Меняем одно обстоятельство: герой узнаёт правду о Тайлере ещё до превращения бойцовского клуба в проект «Разгром». ТОЧКА РАЗВИЛКИ К этому моменту подпольные драки уже существуют. Мужчины приходят в подвалы, чтобы почувствовать боль, силу и хоть какое-то братство. Однако ещё нет разветвлённой организации с заданиями, дисциплиной и почти религиозным почитанием лидера. Рассказчик понимает: Тайлер – не его друг. Тайлер – он сам. Допустим, герой обращается за помощью и перестаёт подчиняться голосу, который привык считать чужим. Проблема в том, что Тайлер успел подарить смысл не только ему. ЭФФЕКТ ДОМИНО № 1. КЛУБ БЕЗ ОСНОВАТЕЛЯ Представьте: однажды вечером участники приходят в подвал, а Тайлера нет. Первые встречи, вероятно, проходят по инерции. Кто-то повторяет правила. Кто-то требует продолжения. Кто-то впервые задумывается, зачем вообще получает по лицу от незнакомца. Но клуб уже доказал свою привлекательность. Он предлагает простую вещь, которой людям не хватает: принадлежность к чему-то большему. И для этого необязательно иметь Тайлера в комнате. ЭФФЕКТ ДОМИНО № 2. МЕСТО ЛИДЕРА ПУСТЫМ НЕ БЫВАЕТ В оригинале Тайлер постепенно превращает личный бунт в систему приказов. Участники теряют имена, индивидуальность и право сомневаться. Если остановить его до этого момента, появится шанс избежать проекта «Разгром». Но кто гарантирует, что другой участник не захочет сделать из клуба собственную армию? Харизма основателя запускает движение. А вот потребность в сильном вожде может пережить самого основателя. ЭФФЕКТ ДОМИНО № 3. САМЫЙ ТРУДНЫЙ ПРОТИВНИК Допустим, Рассказчик сумел прекратить встречи и получить помощь. Он больше не взрывает собственную жизнь ради ощущения свободы. Не прячется за кожаной курткой Брэда Питта. Не выдаёт жестокость за духовное пробуждение. Но остаётся вопрос, из-за которого Тайлер вообще появился. Куда девать пустоту, бессонницу, ненависть к собственной работе и чувство, что твоя жизнь тебе не принадлежит? Победить Тайлера – ещё не значит научиться жить без него. ЧТО ОБНАЖИЛ ЭКСПЕРИМЕНТ «Бойцовский клуб» принято воспринимать как историю о человеке, который породил чудовище и в финале попытался его уничтожить. Но, возможно, самое страшное здесь не раздвоение личности. Страшнее то, как легко чужая внутренняя катастрофа становится коллективной идеологией. Пока Тайлер существует в голове одного человека, это личная трагедия. Когда десятки людей начинают повторять его слова, трагедия становится общественной. И даже если автор идеи от неё откажется, идея не обязана уходить вместе с ним. ВАШ ХОД Что произошло бы, если Рассказчик остановил Тайлера вовремя? 💔 Клуб распался бы. Без харизматичного лидера всё быстро закончилось бы. 👊 Появился бы новый Тайлер. Кто-нибудь другой превратил бы драки в движение. 😵‍💫 Ничего бы не изменилось. Пока Рассказчик не разобрался с собой, Тайлер нашёл бы способ вернуться. А как вы думаете: можно ли остановить идею, если она уже понравилась слишком многим? Сергей Горбачев | Кино для чайников