Ложь постмодерна

Как мы знаем, торговый город-государство Угарит был разрушен несколько тысяч лет назад в результате бронзового коллапса. С тех самых пор в мире никто по-настоящему не угарал. И это большая историческая трагедия.

Что касается коммерческого праздника страшных сказок, который год уже превращаемого в хонтологическое изъятое. Мировоззрение готики вторгается в наш мир каждый день. Отказавшийся от ангелов и демонов человек современности регулярно общается с корпоративными духами посредством кремниевых реликвариев. Эхо великих катастроф проносится мимо его окон. Призраки ностальгии манят за собой в бледный мир, наскоро собранный из артефактов пожранного прошлого. Суеверия меняют форму, превращаясь из ритуальных практик в навязчивые узоры повторения, руководства коучей и привлечение успеха через правильный майндсет. Проклятия перерождаются в психические расстройства, вещание травмами и омертвение чувств, позволяющее устраниться от безразличной жестокости цайтгайста. Конечно, наш век тоже не стоит на месте. Чудовища теперь куда быстрее влезают в свои резиновые костюмы. Чернейшее колдовство легче обелить, если регулярно показывать его по телевизору и в соцсетях, превращая любой ужас в поле экспертных высказываний. Тонкая грань между символической реальностью и делирием стирается гораздо чаще, чем хотелось бы. Хорошо, когда щупальца мрака можно ненадолго свести к игровой форме. Кому-то в этом помогают костюмы, страшные истории у костра и химеры из брендовых обмоток. Но за духом готической игры не нужно гнаться целенаправленно. Мечтательная душа и так может подобрать себе образ по вкусу. Зубастые тыквы и пепельные колёса органично впишутся в любой день расползающегося времени.

No text

No text

Доппельгангер философских айсбергов, редакция первая.

Религиозные авторы создали особую форму письма, которую можно назвать текстами восторга. Свои тексты восторга писали Августин, Тереза Авильская, Николай Кузанский. Они ткали произведения из молитвы, из переложения личного опыта на языки неофитов и бесконечного самоумаления. Что выделяет тексты восторга из прочих? Прежде всего — образ письма, совершающий преображение автора внутри созданного им текстового тела. Любой человеческий порыв раскладывается на мельчайшие части, сообщает свою бесконечную ничтожность перед лицом Бога. Малые начатки естественных чувств умаляются стыдом, освобождённая от низких желаний пустота освещается молитвой, перечислением имён святости и просьбами к Богу — просьбами отделить текстовое тело от греха, укрепить и вывести его за пределы повреждения. Через самоуничижение письмом достигается вытеснение человеческой сути. Кузанский возносит похвалу незнанию. Тереза предпринимает попытки спрятать душу от чёрных зверей слишком человеческого. Августин бичует собственную биографию, наслаждаясь мучительным втаптыванием мирских успехов в ничтожество. Авторы текстов восторга отказываются от рассудочности, от страстей, от избыточности существования, от соблазнов и жажд. Кровоточащую пустоту они заполняют святыми именами и словами глубины. В основе текстов восторга лежит вдохновение — ключевая операция, с помощью которой умаление и приговор стыдом достигают цели. Лежащая во грехе природа вытесняется, впадает в ничто за счёт одухотворённого плетения притч и метафор, бесконечных повторений, абстракций, уподоблений, отмеренных дистанций, воззваний и тех же слов глубины, образная сложность которых служит самоотчуждению. Текстовый ничтожный человек превращается в текстовое солнце — он облекается в одежды света, в восторги и толкования. Он созерцает причудливые видения, овладевает доспехами метафор и клинками стрижающего письма. Тереза создаёт из своего страха внутреннюю крепость, религиозные мистики превращают экстатическое повторение в слова заклинаний, святые имена отпирают врата, за которыми разворачиваются ангелы и миры. В текстах восторга автору обещано спасение. Обещание достигается за счёт уз между плотью и текстом — эти узы позволяют совершить с текстовым телом то, что достигается ценой жизни, проведённой в служении. Личная исповедь переносит человеческую интимность с её закоулками стыда и тайны в открытое пространство письма. Но может ли автор спастись? Ему ли адресовано это обещание? Рыцарь веры в одеждах сияний взойдёт на нетленный трон и вознесётся по столпу текстового тёплого света. Но где останется ничтожный человек? В какую внешнюю тьму он был выброшен, какими ножами был отделён от сверкающего образа? Рассечение природ — опасная сторона текстов восторга. Тем более опасная, что совершается оно вдохновением, в обрамлении видений и гимнов. Мы читаем текстовые тела восторга, проникаем в сущность совершаемых операций и созерцаем преображение, которое авторы могли дать в своём опыте языка. Но мы до сих пор не знаем, что было сожжено солнцем текста.

С покойным Кашпировским наверняка всё очень непросто. Не знаю, из какого карманного измерения телеевангелистов посчастливилось выбраться этому персонажу, однако вызванная им коллективная одержимость точно не могла пройти бесследно. Бьющиеся головой об стены люди, массовые припадки, терапия экрана и серии энергетического вампиризма — такие ритуалы выхода диких сил не забываются. Особенно если оные ритуалы проводятся на хрупкой границе практик пентекосталов, иммерсивного шоу, шарлатанства и критики системы образования. Сильнейшие древние алхимики, познавшие искусство философского камня, не могли рассчитывать и на малую долю тех жаждущих сил, что успел накопить покойный. Поэтому я не удивлюсь, если трикстерствующий ниспровергатель энуреза однажды самозародится в банке с заряженной водой, которую чинная советская матрона больше тридцати лет назад забыла на подоконнике. По всем законам драматургии и телевизионного чародейства нечто подобное обязано произойти. (Кашпировский воду напрямую не заряжал, но кого это волнует — благодарные граждане сами запитывали банки гомеопатической магией его телеэфиров).

А прикиньте... вот бы каждый момент времени уже был зафиксирован относительно другого момента времени... и все эти моменты воспроизводились бы один за другим... и каждый твой поступок был бы предопределён вне зависимости от дальнейших действий... и тебе пришлось бы проживать все радости, горести и неудачи... снова и снова... а вместо возможности выбирать себя существовала бы лишь неразрывная сеть деяний и последствий... и раз за разом каждый человек возвращался бы к повторяемым решениям, чаяниям и несбывшимся надеждам... он даже не смог бы вспомнить, что проходил один и тот же путь сотни, тысячи раз до этого... если бы у него только могли найтись силы... с восторгом принять бесконечность, в которой он всякий раз проживал лишь собственную одинокую жизнь... если бы человек мог улыбнуться и по своей воле испить горькую чашу судьбы вновь... в миллиардах будущих циклов... но он лишён даже этого, поскольку каждый новый виток безвозвратно стирает память о поступках... совершаемых в одной и той же проклятой последовательности... ладно, хехе... на самом деле так не бывает... такого просто не может быть... хах... ха...

Женская тяга к курению — это подсознательное желание женщины держать зубами патроны, снаряжая трофейную винтовку с очень личным прозвищем, пока остатки сопротивления стекаются в городские руины и готовятся дать последний бой, но надежды выжить практически не осталось, ибо Европа сожжена зелёным огнём, вокруг свирепствуют мутанты и инсектоиды, гибельный ветер свежует всех ушедших за третий километр, с неба падают печати греха, церкви уничтожены и теперь остаётся лишь помолиться Господу, если он ещё не совсем покинул этот проклятый мир осквернённой чести и утраченной благодати.

Костюм из вощёной холстины ✅ Крутые сапоги и готическая шляпа ✅ Кожаные перчатки ✅ Ароматные травы в клюве маски ✅ Чеснок для жевания ✅ Ковчежец с целебными пиявками ✅ Факел ✅ Медицинские лягушки ✅ Кинжал для отворения крови ✅ Трость в древнеегипетском стиле ✅ Томик Боккаччо ✅ Гамельнская флейта ✅