Posts of Дмитрий Травин

Сеанс черной магии с полным ее разоблачением... Во всяком случае себя, как автора, разоблачил полностью. https://www.youtube.com/watch?v=YwlBplqemechttps://www.youtube.com/watch?v=YwlBplqemec

Смысл нового фильма о Петре I «Рождение империи» очень прост. Не надо заключать мир с противником ради пресечения многочисленных бедствий народных, поскольку, если воевать долго-долго, то рано или поздно мы победим. Ведь мы смелы, патриотичны и возглавляемы сильным государем. Об этом прямо говорится с экрана после нарвской конфузии. А завершается кино полтавской викторией. Естественно, я пошел смотреть «Рождение империи» не ради этой мудрости, а из научной добросовестности. Только что завершил большую книгу о большой петровской эпохе и хотел понять, как наша «культура» сегодня ее трактует. И главным для меня был вовсе не пропагандистский крен художественного фильма, а содержание. Покажут ли зрителю, что такое на самом деле рождение империи? Оказалось, что к реальной истории авторы фильма даже не подступили. У них империя рождается из порохового дыма. Возможно, и Петр так думал до Нарвы. Но, как человек умный и изучавший постоянно европейский опыт царь быстро стал понимать, что неподготовленные сражения – это путь к конфузиям, а не викториям. Подготовка же – это долгий кропотливый процесс сложных финансовых преобразований, формирования административного аппарата, развития предпринимательства и т.д. Что-то из этого у Петра получалось, что-то нет, но шел он к виктории именно с этой стороны, а не с той, которая показана в «Рождении империи». Для меня фильм, таким образом, оказался весьма духоподъемным. Я укрепился во мнении, что мыслящим молодым людям в нашей стране нужны серьезные книги с комплексным анализом всего того, что происходило в Европе в большую петровскую эпоху, и того, как Россия аккумулировала зарубежный опыт и реально строила модерное государство. Книги очень нужны, поскольку детство у многих пройдет под воздействием такого рода кинопродукции, а когда настанет пора мыслить, понадобится книжная продукция совершенно иного рода… … Но в плане «картинки» и музыки фильм, кстати, неплохой. Чистый Голливуд. В который раз уже у нас делают кино о борьбе с тлетворным влиянием Запада на основе стопроцентного заимствования западных технологий.

Мне часто в той или иной форме задают вопрос, есть ли польза от социальных наук. Польза есть, причем очень большая. Известное выражение «история учит лишь тому, что ничему не учит» – это чушь. Проблема в том, готовы ли молодые люди ее освоить настолько хорошо, чтобы быть способными в нужный момент принести пользу. Или, точнее, смогут ли сформироваться российские элиты, достаточно грамотные в социальной сфере для того, чтобы осуществлять конструктивную политику, приносящую пользу стране, а не пожирающую ее в конфликтах. Я осознавал значение этой проблемы на собственном опыте в последние 40 лет. Дело в том, что советские элиты вошли в перестройку и последовавшие за ней реформы совершенно не готовыми. Они не имели никаких знаний за исключением тех, которые обрели узкие группы экономистов, осознавших интуитивно, что в нашей стране, возможно, придется осуществлять большие преобразования. Но даже эти группы не понимали, что такое большая политика, как выстраивать отношения с союзниками и противниками, как ведет себя общество в тех или иных ситуациях. Подчеркиваю, что проблема была вовсе не в том, о чем обычно думают: мол, кто-то верил в коммунизм, а кто-то в демократию; кто-то хотел шведского социализма, а кто-то дикого капитализма. Такого рода проблемы почти не сказались на пореформенных процессах. А вот каждодневная конкретика сказалась очень сильно. Даже самые умные люди постоянно делали глупости, поскольку не понимали, какой результат получится в долгосрочной перспективе. Эти люди уничтожали потенциальных союзников, а потом удивлялись, почему вокруг остались одни противники. Эти люди готовились работать с тем обществом, которого на самом деле не существовало (точнее, оно существовало лишь в их головах). Эти люди не знали, как связаны между собой экономика, политика, социология и т.д., потому что привыкли иметь дело с отдельными науками. Понять суть реальных проблем в какой-то мере можно, лишь накопив большой объем исторических знаний. Сотня-другая примеров, изученных детально, может многому научить. Но это – годы работы, причем не по стандартным учебникам. В том числе и не по западным учебникам, поскольку те, кто их сегодня пишут, уже не понимают состояние такого переходного общества, как Россия. Эти профессора часто УЖЕ плохо знают реальные проблемы прошлого своих стран, и ЕЩЕ недостаточно понимают проблемы тех переходных стран, для которых прошлое развитого мира – это их собственное настоящее. Иными словами, для того, чтобы быть готовыми к решению проблем нашего общества лет через 15 – 20, надо сегодня очень много работать над формированием своих социальных познаний. И, скорее всего, не на университетских лекциях, а в библиотеке. Полагаю, что даже при самом оптимистичном сценарии у нас в стране появится лишь очень узкий слой достаточно образованных гуманитариев. Вопрос в том, хватит ли его для формирования эффективно функционирующей элиты.

Я вновь давно здесь не появлялся. По ряду причин. Но одна из них уважительная: зачитался новой биографией Николая II, написанной американским историком японского происхождения Цуёси Хасэгавой. «Последний царь. Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю» (М.: Альпина Паблишер, 2026). Вроде бы неплохо знаю всю эту историю, и все же какой-то ужас охватывает, когда на пятистах страницах плотно насыщенного фактами текста постоянно читаешь о глупостях, слабостях, просчетах, ошибках, судорожных метаниях и нелепых амбициях императора, сопровождаемых постоянными истериками императрицы. И все это происходит в то время, когда решается судьба страны, когда происходит то, что разрушило жизнь наших дедов и лишило европейского будущего наших отцов. Книга Хасэгавы все же не биография царя, поскольку автор о довоенной жизни своего героя говорит лишь в общих чертах, а о трагической гибели не пишет вообще. «Последний царь» - это о событиях, происходивших во время Мировой войны и приведших к февральской революции, причем о событиях, происходивших в элитах, а не на улицах Петрограда. Подробной биографии Николая II эта книга не заменит, но о гибели империи я не читал ничего более интересного. И уж точно «Последний царь» лучше книги Тихона (Шевкунова) «Гибель империи», о которой я здесь писал. Кажется, я, наконец, понял этого странного царя. Чтобы проникнуть в логику его действий, стоит не только прочесть книгу Хасэгавы, но и, как ни странно, посмотреть сериал «Аббатство Даунтон». Помните графа – хозяина английского поместья, вся жизнь которого сводится к тому, чтобы сохранить традиционный образ жизни семьи, слуг и арендаторов? Наш царь – кстати, ровесник графа – именовал себя хозяином земли русской, рассматривал Россию, как большое поместье, вверенное ему предками, и считал своим долгом оставить «хозяйство» потомкам в том же состоянии. В состоянии «Православия, Самодержавия, Народности». Увы, если консервативный англичанин мог худо-бедно оставить свое поместье в прошлом, когда весь мир переменился, то обеспечить подобную стабильность большой стране (особенно такой, как Россия) было невозможно.

Увидел в интернете сценку из Лувра, на котором толпа, скопившаяся у «Джоконды», энергично «фоткает» картину. Подобраться поближе и рассмотреть ее невозможно, но «сфоткать», подняв камеру над головами впередистоящих, пока удается. Не знаю, насколько эта сценка отражает нынешние реальности. Сам я смотрел «Джоконду» в 1995 году, и тогда еще можно было спокойно дождаться, пока отвалит группа «фоткающих» японцев, подойти и рассмотреть. Возможно, в том, что я нынче увидел, краски сгущены, но тенденция, однако, очевидна. Недаром Лувр жалуется, что вскоре не вынесет толп дикарей, считающих, что если не «сфоткался» в престижном месте, то жизнь прошла зря. Еще в дни моей юности считалось очевидным, что культурный человек должен, по возможности, осмотреть мировые достопримечательности. Но мир за эти годы изменился. Сегодня ситуация стала противоположной. Дикаря, «фоткающегося» у «Джоконды» подобным образом, я бы культурным человеком не назвал. Стремление пробиться к достопримечательностям, оккупированным толпой обывателей, это признак жлобства. «Джоконду» пора оставить дикарям. В том же Париже есть, что посмотреть без нее. А в Италии, которую я неплохо знаю, точно существует множество музеев, способных дать вам отличное представление о культуре прошлого без погружения в толпу дикарей, штурмующих три – четыре сильно «раскрученных» точки окультуривания. И еще важно иметь в виду, что тенденция одичания международного туризма в последние десятилетия сочеталась с хорошо нам известной тенденцией увеличения возможностей интернета. Я в 1995 году стремился к «Джоконде» не только потому, что, как говорили учителя, культурный человек должен ее увидеть, но и потому, что репродукции в советских изданиях с невысоким качеством печати не могли точно воспроизвести картину, а мне интересно было взглянуть на подлинник. Сегодня мы сможем многие картины лучше изучить через интернет (при всех очевидных минусах неподлинности), чем распихивая плечами скопившихся перед подлинником дикарей. Разумный компромисс с искусством лучше одичания. И самое главное. Для понимания искусства важнее изучить его историю, понять особенности эпохи, когда работал мастер, а не протолкнуться к шедевру.

Немного странно объявлять о новой лекции сразу после ночи налета на Петербург. Казалось бы, сейчас надо либо отчаянно истерить, либо, наоборот, молчать, стараясь полностью дистанцироваться от ужасной реальности. Но, как говорилось в Ленинграде, «А музы не молчали» (впервые прочувствовал это знакомое со школы выражение всей «шкурой»!). Я попробую продолжить свой цикл, дополняющий книгу «Кто победил СССР: “хиппи” или “яппи’?». В этот раз (28 октября в 19.00 на Невском 120, 3 этаж: дом Айн Рэнд) речь пойдет о моей «Творческой кухне». Впрочем, выражусь менее высокопарно: в третьей лекции цикла речь пойдет о кухне, на которой «выпекались» мои книги. Обычно такой разговор не очень интересен читателю, а пользу приносит лишь тому, кто сам пытается писать нечто подобное. Но у нас речь пойдет совершенно об ином. Никаких творческих советов вы не услышите. В том числе, поскольку я не могу их дать: каждый автор слишком индивидуален в своей работе. Я буду говорить вообще не о себе, а о целом ряде внешних факторов, повлиявших на то, что мои книги, в конечном счете, оказались написаны и изданы. В известном смысле это будет «антилекция»: вы услышите не о том, что я, мол, умный, талантливый, образованный и т.д., и т.п., а том, что появление книг в минимальной степени зависело от меня и моих весьма скромных способностей. Эта мысль может показаться странной, но, думается, книги стали следствием стечения целого ряда обстоятельств, без которых они никогда не появились бы на свет, хотя я, как потенциальный автор, на свет появился еще в 1961 году. Рассказ об этих обстоятельствах – важное дополнение моих книг о жизни в СССР. По сути дела, я буду на примере своей «кухни» рассказывать о том, как менялась жизнь нашей страны в последние десятилетия, и почему без этих перемен не произошло бы ряда важных (но при этом не слишком очевидных) трансформаций в сфере наших гуманитарных знаний. Приходите. Вход свободный.

Дорогие друзья, спасибо большое за поздравления, которые я до сих пор получаю в связи с завершением новой книги. Радуюсь им, хотя и немного побаиваюсь преждевременной радости, поскольку было у меня два случая, когда книга, поступившая в издательство, так и не выходила в нем. Причем один раз даже после редактуры. Дождемся томика, который можно взять в руки, и тогда вновь приму все поздравления с большим удовольствием. А пока хочу сделать очень важное напоминание, которое делаю примерно раз в год. Для того, чтобы появлялись мои новые книги, и чтобы я смог полностью завершить циклы "Почему Россия отстала?" и "Как мы жили в СССР", надо, чтобы вы активно покупали уже изданные тома. Это даже не вопрос моих гонораров (чтобы они стали по-настоящему значимыми, надо иметь тиражи, как у Пелевина), это вопрос окупаемости работы издательств, которые должны быть заинтересованы в работе с данным конкретным автором. Мне грех жаловаться на продажи. Они очень хороши. Но важно не сбавлять темп. Сегодня положение издательств осложняется по многим причинам, включая такие неожиданные, как гибель больших тиражей на складах, атакованных дронами. Наверняка там погибали и многие экземпляры моих книг. Поэтому прошу всех, кто любит меня читать, не откладывать покупки. Это поддержит издателей, обеспечит для вас сравнительно более низкие цены и позволит мне писать новые книги, не опасаясь за то, что они могут остаться неопубликованными. Если вы хотите получить от меня по-настоящему полезные знания в тех вопросах, в которых я действительно разбираюсь, то читайте книги. Посты в соцсетях и даже видебеседы и лекции - это совсем другое.

«Монна Ванна». Неоконченная опера Сергея Рахманинова о малоизвестной войне между Пизой и Флоренцией в далеком XV веке. Раньше случалось порой лишь ее концертное исполнение, но минувшим вечером была, наконец, театральная премьера в «Санкт-Петербург Опера». На сцене – землянка. Над ней – маскировочная сетка. Не очень напоминает всё это, прямо скажем, Пизу эпохи ренессанса. На стене – карта Украины с отмеченными красным цветом территориями, вошедшими в состав Российской Федерации. За столом – три боевых офицера в камуфляже. Один из них – с окровавленной повязкой на лбу. Другой – разминается с гантелей. Затем выходит хромой пожилой человек в пиджаке. С медалью на лацкане за какую-то прошлую войну. Большая бутыль водки на столе. Алюминиевые кружки. Кастрюля с квашенной капустой, которой закусывают выпивку. На экране – ракетные залпы. И мрачные облака, сквозь которые ракеты уносятся к своим дальним целям. «Войну легко начать, но очень трудно окончить», – говорит нам театр и посвящает этой проблеме свою постановку оперы Рахманинова по драме Метерлинка. Окончить трудно не только потому, что противник силен, но и потому, что трудно преодолеть собственные амбиции. Трудно пойти на то, что считаешь унижением, хотя вырисовывается вдруг реальный шанс спасти Пизу от уничтожения. Как выясняется, флорентийский командир – приличный человек, с которым вполне можно иметь дело. Но командиру пизанскому проще этого не замечать. Проще сражаться с врагом до последнего пизанца, поскольку движение навстречу миру – удар по собственной гордости. «Монна Ванна» – трагедия, в которой гибнет один из героев. Но кажется вот-вот погибнет не только герой, но и «хор» по знаменитому выражению Иосифа Бродского. Трагическая музыка Рахманинова удивительно адекватно передает всё, происходящее на сцене. Сергей Васильевич знаменит отнюдь не своими операми, но нынче представляется, что его неоконченный более ста лет назад и невысоко оцененный самим композитором труд дождался, наконец, своего часа, явившись зрителям как раз в тот момент, когда в нем возникла истинная нужда. Аплодисменты не смолкали долго. Казалось, благодарить артистов будут до самого утра.

Впрочем, похоже, он не сильно тосковал по этому поводу. Былой радикализм сменился здоровым прагматизмом. "Пока вы забавлялись на баррикадах Латинского квартала, я занимался в Тунисе серьезными вещами", - совсем уже готов он был сказать левым, записавшим его в консерваторы по причине отсутствия на местах боев. Готов был сказать... но не сказал. Тоже по причине прагматизма. Вообще Фуко сильно переменился. К сорока годам это не был уже одинокий тоскующий человек. Он одевался, как денди. Всегда был бодр и уверен в себе. Для университетских курсов выбирал, помимо психологии, все новые и новые темы - сексуальность, ненормальность, история права, "Человек в западной мысли" и, наконец, "Общество должно защищаться". Попутно делал обширные экскурсы в историю живописи. Лекции читал экстравагантно, но неизменно получал в награду аплодисменты благодарной аудитории. Бесспорно, на трансформации настроений Фуко сказались отношения с другом, но не меньшую роль сыграл и феноменальный для философских трудов успех книги "Слова и вещи" (1966 г.). Ее читали в кабинетах, в библиотеках и даже на пляжах. Каждый год издательство делало допечатки тиража. Все хотели узнать, почему же так недалек конец человека? Но, пожалуй, еще большее значение для появления счастливого Фуко сыграл сам философский смысл завершенной книги. Может быть, придя к выводу о конечности человека, о его исторической обусловленности, он тем самым преодолел человека в самом себе? Преодолел мучающееся дрожащее существо, которое с неизбежностью должно уступить место ницшеанскому сверхчеловеку?   Что есть истина? После Туниса Фуко вернулся в Париж, где читал лекции сначала с кафедры университета в Венсенне, а затем в знаменитом College de France. Постепенно он становился первым мыслителем современной Франции. Но жизнь на родине стимулировала все новые и новые путешествия в поисках счастья. Фуко читал лекции в Беркли (Калифорния) и был поражен той свободой, которая отличала этот интеллектуальный центр. Даже люди его типа там держались уверенно, были хорошо организованы и решительно отстаивали свои права. Сам же Фуко боролся за права в Европе. Он устраивал митинги в поддержку советских диссидентов, критиковал введение военного положения в Польше. Что же касается Франции, то здесь он выступал за прямые действия масс по оказанию давления на власть. Фуко полагал, что в мире слишком много власти, а значит, необходимо трансформировать нынешнее дисциплинарное общество. Правда, при этом он постоянно полемизировал с маоистами, стремясь удержать левых от крайностей. В 1975 г. вышел в свет еще один его бестселлер - "Надзирать и наказывать (рождение тюрьмы)". И это была не только теоретическая работа. Фуко создал Группу информирования о тюрьмах, работа в которой стала теперь основной формой его непрекращающейся политической деятельности. Ведь вопрос тюрьмы – это тоже вопрос человеческой исключительности, непохожести на других. Заключенный есть человек, которого власть искусственным образом отделила от мира непреодолимыми преградами. А потому проблема личности заключенного столь же важна, как проблема личности безумца, отделенного от общества своим комплексом барьеров. Власть хочет лишить заключенного его индивидуальности, подогнать под стандарт общественного поведения. С одной стороны, это необходимо, с другой – опасно. Нет единой истины, но есть много путей. Нет идеального человека, но есть уникальная личность каждого. Нет нормального и ненормального, но есть многообразное. Может быть, в этом суть той эпохи, которую олицетворяет Фуко? А может, у этой эпохи, как у любой другой, вообще нет ярко выраженной сути, и каждый из нас видит мир лишь со своей точки зрения? А может, нельзя говорить даже о точках зрения, поскольку нет единого мира, а есть множество миров? В 1984 г. один из миров – мир Мишеля Фуко – прекратил свое существование. Незадолго до смерти мыслитель сформулировал самый яркий и необычный из своих постулатов: "Сексуальность есть часть нашей глобальной свободы". Тогда он еще не знал, что его собственную глобальную свободу ограничит СПИД.

Следующей остановкой оказался Гамбург. Фуко сам называл себя туристом, слоняющимся по миру без цели. Но, наверное, это было все же слишком суровой оценкой. В Германии – стране Гегеля, Ницше и Хайдеггера – обошлось без приключений. Наоборот, была завершена работа, сделавшая молодому исследователю имя. По возвращении во Францию появился первый из главных трудов Фуко - "История безумия в классическую эпоху" (1961 г.). Здесь сошлись воедино три интеллектуальных увлечения его жизни – история, философия, психология, - круто замешанные на трагедии собственной жизни. Один из позднейших откликов на эту книгу гласил: "Когда появилась "История безумия", каждый, кто знал Фуко, понял, что это его собственная история". Безумец эпохи постмодерна пытался понять, когда и каким образом люди, не похожие на толпу обывателей, стали считаться безумцами, стали изолироваться от основной массы и представляться обществу в качестве некой помехи при продвижении к светлому будущему, построенному на строго рациональных основаниях. В первом приближении это был труд по истории человеческой психики. Но, наверное, он не приобрел бы такой известности, если бы не заставлял переосмыслить судьбу человечества с философской точки зрения. Фуко показал: то, что нормально для одной эпохи, может в силу неких причин считаться ненормальным для другой. Не столько безумие породило изоляцию "психов", сколько априорно заданное обществу разделение на "нормальное" и "ненормальное" породило само представление о безумии. Сегодня мы все больше понимаем, что человечество развивается и отказывается от многих догм прошлого, становясь более толерантным. Сегодня в эпоху постмодерна мы все чаще осознаем, что нет "умных" и "безумных", а есть лишь разное видение мира. Но на рубеже 50-60-х гг. люди еще смотрели на мир по-иному, и новаторский взгляд Фуко на историческую обусловленность такой вещи, как безумие, ломал привычные стереотипы. Фуко до самой смерти писал одну книгу своей жизни и в то же время жизни человечества. В 70-80-х гг. он подошел к главной и самой страшной для себя теме - к истории сексуальности, которой посвятил несколько работ, но которую так и не успел довести до конца. Вот отклик человека, знавшего Фуко в молодости: "Я всегда думал, что он напишет о сексуальности, поскольку она занимала центральное место в его жизни". В "Использовании удовольствий" Фуко исследует свою главную личную проблему, начиная с античности. И опять, как в "Истории безумия", оказывается, что многое в человеческих "пороках" и "ужасах" исторически определено. Считающееся ненормальным в одну эпоху оказывается вполне естественным и даже логичным для другой. Более того, между людьми разной ориентации (так же, как между "нормальными" и "безумцами") нет четкой грани. Той грани, которую столь часто пытаются провести властители дум, желающие разбить мир на клеточки и вычеркнуть в данной схеме все "неправильное".   Марксизм и вопросы языкознания Но вернемся в начало 60-х. Свою речь на защите диссертации Фуко завершил словами: "Чтобы говорить о безумии, надо иметь талант поэта". "И он у Вас есть", - воздал диссертанту должное Жорж Кангийем. Остепенившийся ученый получил кафедру в Клермон-Ферране. Его агрессивность все нарастала. После варшавской истории он возненавидел коммунистов. Расплачиваться за это пришлось одному из самых крупных теоретиков французской компартии Роже Гароди, поскольку он получил в Клермоне место в обход будущей звезды философии постмодерна Жиля Делеза, которому протежировал сам Фуко. Коммунизму была объявлена холодная война, быстро переросшая в горячую. Как-то раз незадачливый Гароди поручил своей студентке перевести с латыни на французский "Размышления" Марка Аврелия. Но, увы, римский император-стоик имел обыкновение размышлять по-гречески. Фуко ухватился за ляп Гароди и вступил с марксизмом в бой по вопросу языкознания. Вскоре Гароди позорно бежал. Говорят, Делез после этой истории сильно зауважал Фуко. Впрочем, главной страстью тех лет была не борьба, а любовь. В 1966 г. Фуко отправился за своим другом на два года в Тунис и в итоге пропустил бурный май 1968 г.

Конечно, на то имелись и объективные причины. В послевоенной Франции авторитет коммунистов – участников Сопротивления - был чрезвычайно высок. Буржуазный образ жизни, как считали многие, порождал фашизм, а потому молодежь бросалась в иную крайность – ярую антибуржуазность. Компартия считалась сообществом интеллектуалов, нонконформистов. В Ecole Normale сформировалось целое коммунистическое поколение. Среди ровесников Мишеля каждый четвертый-пятый был коммунистом. Но все же, думается, ключевую роль в левом повороте Фуко сыграла естественная тяга к духовной общности с людьми, от которых он был оторван своей исключительностью. Его семья – внешне ортодоксально католическая – на самом деле никогда не отличалась религиозностью, и несчастный безумец вынужден был искать себе квазирелигию, способную заглушить боль одиночества. Марксу предстояло заменить Бога, а коммунистической общине – общину католическую. Впрочем, ничего из этого не вышло. Фуко действительно много читал Маркса, придя к нему от Гегеля. Но остановиться на этом он как настоящий интеллектуал не смог. За Марксом последовали Хайдеггер, Гуссерль и, самое главное, Ницше. В знаменитой фразе Фуко – той, с которой начата эта статья, - влияние Ницше очевидно. То ли в шутку, то ли всерьез он называл себя коммунистом-ницшеанцем. Понятно, что столь сомнительный тип не мог долго продержаться даже в такой сравнительно либеральной компартии, как французская. Фуко постоянно вел дискуссии и даже собрал вокруг себя группу молодых марксистов, на которых имел значительное влияние. Но после "дела врачей" стало ясно, что догматизм коммунизма становится совершенно несовместим с духом интеллектуального поиска. Кроме того, пребывание в партии, рассматривавшей «нетрадиционность» в качестве духовного порока и признака буржуазного декаданса, оказалось для Фуко невозможным с чисто индивидуальных позиций. В конце 1953 г. он покинул ряды коммунистов. Примерно в это же время пришло разочарование в Марксе, хотя левые взгляды Фуко исповедовал всю жизнь.   От шведских морозов к польской жаре Не найдя спасения в интеллектуальном пространстве, Фуко бросился в поиск сквозь пространство географическое. Оставив консервативную Францию, он в 1955 г. перебрался в Швецию – одну из самых либеральных, с точки зрения нравов, стран. Впрочем, начав преподавать в Упсале, Фуко скоро обнаружил, что к его особенностям суровые северные лютеране столь же нетерпимы, как и южане-католики. Окончательно доконали его морозы и рано спускавшиеся на землю темные зимние ночи. Какое-то время он оттягивался в ресторанах, благо родители помогали материально. Порой напивался вдрызг. Однажды, попытавшись встать и произнести тост, Мишель вдруг рухнул на пол, мертвецки пьяный. Приходя в себя после гулянок, он садился в машину. Роскошный "ягуар", на котором Фуко катался с молодым другом, ярко выделялся на фоне эгалитарного быта скромных шведов. Впрочем, это была лишь одна сторона жизни. На другой были лекции о литературе и театре – новом увлечении этого энциклопедически образованного интеллектуала. Были долгие ночи, проведенные за письменным столом в работе над диссертацией. Наконец, был спринтерский рывок на "ягуаре" через Данию и Германию в Париж, как только до Упсалы дошли сведения об алжирском кризисе. Фуко не мог удержать себя в рамках одной лишь науки. Его опять тянуло в политику. Примчавшись на Елисейские поля, он смешался с толпой демонстрантов, но делать ему там, увы, оказалось нечего. Вскоре Фуко уже работал в Варшаве, где в какой-то степени прикоснулся к политической жизни, оказавшись де-факто советником французского посольства по культуре. Но кончилось все плачевно. Умчавшись от шведских морозов, он чуть не пропал в пылу варшавских страстей. Найдя себе милого польского друга, француз совсем уж было решил оттянуться по полной программе, но вскоре выяснилось, что бойфренд работал на спецслужбы, стремившиеся внедриться в ряды дипломатов. Посол велел неудачливому советнику уматывать в Париж за 24 часа.

Родной городок запомнился Фуко статуями безголовых святых у Дворца правосудия XV века. Бог знает, в каких исторических катаклизмах потеряли они столь важные части своих тел, но этот своеобразный символ юстиции Мишель вспоминал, борясь за справедливость, даже через много лет после того, как покинул малую родину. Покинул ее он ради Парижа, где со второй попытки поступил в престижную Ecole Normale. Ему стукнуло 20. Кончилась война. Началась эпоха, в которой личное доминировало над социальным. Начался кризис, который и породил взрослого Фуко.   У каждого свой невроз В студенческом общежитии он делил комнату с пятью соседями. Сосуществование оказалось мучительным. Как вспоминал впоследствии один из этой пятерки, "у каждого из нас был собственный невроз". Но Мишеля все откровенно считали психом. Замкнутый, погруженный в интеллектуальную жизнь парень вдруг как с цепи сорвался. Не было человека, с которым он не готов был бы сцепиться. Агрессия так и перла из него. Фуко надолго уединялся, отказываясь общаться с кем бы то ни было, а затем внезапно набрасывался на других с насмешками, отличавшимися какой-то чрезвычайной свирепостью. Однажды ночью соседи видели, как он с кинжалом в руках мчался за неким бедным студентом. Но все же агрессивность Фуко была прежде всего аутоагрессией. Как-то раз преподаватель, зайдя в аудиторию, обнаружил Мишеля лежащим на полу и режущим бритвой собственную грудь. В другой раз однокурсник поинтересовался у Фуко, куда тот торопится? Ответ шокировал своей неожиданностью: "Иду в магазин покупать веревку, чтобы повеситься". И это не были просто слова. В 22 года он предпринял реальную попытку суицида. Это был уже не невроз, а откровенный психоз. Пришлось обращаться к психиатру. Трудно сказать, была ли какая-то польза от лечения, но в одном отношении психический срыв помог. Мишель получил отдельную комнату в госпитале, где мог замкнуться в себе и спокойно работать, не вступая в конфликты с соседями. Что же касается диагноза, то врач в Ecole Normale определил его, как неспособность адаптироваться к собственной нетрадиционной ориентации. Именно это фактически определило специфику жизни и творчества Фуко, а также причину его безвременной кончины. Свою «нетрадиционность» он в молодости переживал чрезвычайно трагично. Во многом это определялось спецификой эпохи, которая даже во Франции еще не была толерантной. Но во многом определялось это и спецификой личности. Джон Мейнард Кейнс в элитарном кембриджском кругу воспринимал свою «нетрадиционность» как избранность. Жан Кокто переживал ее с легкостью, свойственной его натуре. Но для Фуко это была трагедия. Возвращаясь из баров или с тусовок, на которых подыскивались партнеры, он буквально-таки заболевал, часами пребывая в прострации и стремясь преодолеть то мучительное чувство стыда, которое порождалось ощущением своей исключительности. Несмотря на столь острые переживания Мишеля, сокурсники либо вообще не знали о его особенности, либо узнавали об этом чисто случайно. Распространяться на данные темы было не принято, и Фуко осмысливал трагедию своей жизни в одиночку. Одиночество превратилось в балансирование на грани безумия, а это, в свою очередь, пробудило интерес к психологии, психиатрии и психоанализу.   Коммунист-ницшеанец Ту эпоху вообще можно назвать эпохой психоанализа. Влияние Фрейда было колоссальным, и Фуко погрузился в чтение его трудов, а также работ Мари Бонапарт. В художественной литературе Мишель выбирал таких же несчастных безумцев, как и он сам, - Кафку, маркиза де Сада. Постепенно психология стала занимать не меньшее место в его трудах, нежели философия. Мишель стажировался в госпитале и в 1952 г. защитил диплом по психопатологии. Первые университетские курсы, которые он читал студентам в Париже и Лилле, также были посвящены проблемам психологии. Студентов на них было немного, но зато одним из его парижских учеников оказался Жак Деррида. Помимо увлечения психологией, другим следствием духовного одиночества Фуко стало вступление в компартию, которой он отдал три года жизни.

Сегодня сто лет Мишелю Фуко. Эту статью о нем я написал более 20 лет назад, но актуальность ее за это время лишь выросла.   Безумец в эпоху постмодерна   Человек – это изобретение недавнее. И конец его, быть может, недалек... человек исчезнет, как исчезает лицо, начертанное на прибрежном песке". На этой "оптимистической" ноте закончил свой труд "Слова и вещи" французский мыслитель, один из столпов постмодерна Мишель Фуко. Впрочем, может, я зря поставил кавычки и исчезновение человека действительно должно настраивать нас на оптимистический лад? Во всяком случае, для самого Фуко пребывание в человеческой шкуре было испытанием нелегким. Он прошел через одиночество, жестокий невроз, попытку суицида, острый конфликт с окружающим миром, разочарование в коммунизме, годы скитаний, попытки борьбы за права человека и, наконец, через СПИД, который свел его в могилу в неполных 58 лет. Возможно, феноменальная популярность Фуко в элитарных интеллектуальных кругах конца ХХ века стала в значительной степени следствием столь необычного для философа жизненного пути. Но все же вряд ли окажется сильным преувеличением вывод о том, что именно он, как никто другой, осмыслил проблемы своей эпохи. И жизнь, и труды Фуко оказались чрезвычайно круто замешаны на культуре постмодерна. Для того чтобы понять, каким человечество входит в XXI век, нам стоит взглянуть на судьбу этого безумца.   Поля считать Мишелем Поль Фуко родился в 1926 г. на западе Франции в небольшом городке Пуатье. Родился он действительно Полем – как и его отец с дедом. В официальных документах Фуко всегда фигурировал своим фамильным именем. Но в частной жизни он его не использовал. По всей видимости, из-за произошедшего в юности серьезного конфликта с отцом. А потому предпочитал свое второе имя – Мишель, под которым и стал известен всему миру. Как отец, так и оба деда были хирургами. Семейная традиция, казалось бы, жестко предопределяла судьбу Мишеля. Но вот ведь незадача. ХХ век вскрыл одну весьма неприятную для традиционализма человеческую особенность: люди бывают разными – от Бога, от природы, от заложенных в них талантов. Нет единого стандарта жизни, единого рецепта успеха, единого образца счастья. Дени – младший брат Мишеля – стал-таки хирургом, что удовлетворило отца и, возможно, спасло для мировой философской мысли брата старшего, который с детства увлекался гуманитарной культурой. Бенедектинский монах, учивший его истории, стал, наверное, единственным (помимо матери) человеком, оказавшим влияние на становление личности Фуко. А вообще это была эпоха, когда социальное интенсивно вторгалось в частную жизнь и становление личности определялось множеством впечатлений. Первым экзистенциальным шоком для Мишеля стало убийство австрийского канцлера Дольфуса. Восьмилетний мальчик тогда впервые почувствовал ужас смерти. Казалось бы, что ему Дольфус – маленький человек из далекой восточной страны? И все же... Потом были испанские беженцы, добравшиеся до Пуатье, - дыхание Гражданской войны. И, наконец, война, пришедшая в саму Францию – Вторая мировая. Фуко вырос в обеспеченной семье, имевшей дом в центре Пуатье, загородное поместье, земли, фермы, капиталы. Мальчик вроде бы был защищен от превратностей судьбы. Но война со всеми ее испытаниями расставила иные акценты. Замкнуться в собственном мирке оказалось невозможно, и это, по признанию самого Фуко, составило впоследствии ядро его многочисленных теоретических изысканий. В средней школе – колледже Св. Станислава – он начал изучать философию. Его учитель впоследствии с удивительной четкостью парой фраз обрисовал духовный мир молодого поколения. "Ученики были двух типов: одни испытывали интерес к философии и имели склонность к изучению великих систем; для других же философский поиск определялся личными жизненными проблемами. На первых лежала печать Декарта, на вторых – Паскаля. Фуко явно принадлежал к первому типу". Потом все изменится, но в Пуатье жизнь еще не трепала Мишеля по-настоящему. Кризис настал, когда пришла пора зрелости.

Отправил новую книгу в издательство. Договор заключен. Текст принят. Бумаги подписаны. Конец работы. Все рецензии получены. Все правки внесены. Все стрессы пережиты. Все собственные поползновения еще что-то доделать пресечены. Полное опустошение. Не верится, что сделал. Сколько раз уже завершал книги, однако поставить дело «на поток» не могу. Каждый раз переживаю, как в первый. А в голове крутится странная мысль: насколько разным оказывается мое рациональное и иррациональное восприятие работы в сфере исторической социологии. С одной стороны, удовольствие получаю огромное. С каждой завершенной книгой я приближаюсь к лучшему пониманию и причин российской отсталости, и оснований успеха тех стран, что стали европейскими лидерами модернизации. Лет 30 назад, когда я продумывал планы будущей работы, трудно было даже надеяться на такое продвижение вперед. Думалось лишь о том, чтобы вырваться из плена марксистских стереотипов, навязанных нам старой профессурой и старыми учебниками. А сейчас я достаточно свободно ориентируюсь в науке, о которой знал бы меньше, чем любой западный студент, если бы мы оставались в плену советской идеологии. С другой стороны, по прошествии многих лет исследовательской работы с настоящей научной литературой в душе накопился какой-то иррациональный ужас от того, что удалось понять. Прошлое человечества – это фактически непрерывный ужас, к которому вряд ли кому-то из нас удалось бы адаптироваться, попади мы туда волшебным путем. Понимаешь это умом уже в первые годы серьезной работы, но чувствуешь всем своим существом лишь тогда, когда книга за книгой, статья за статьей говорят тебе о казнях, пытках, массовых смертях от эпидемий, голодных годах, войнах, возникающих, казалось бы, на голом месте ради поживы корыстных элит. И так в каждой стране. И так в каждую эпоху. То, что мы вырвались из этого прошлого, все больше представляется каким-то чудом. И впрямь, наука говорит о том, что каждый шаг модернизации – это удачное сочетание множества конкретных обстоятельств, зачастую случайных. Не сойдись обстоятельства – и еще двести лет тирании, страха, смертей.

Многие из прочитавших раздел «Исповедь покупанта» в моей книге «Кто победил СССР: “хиппи” или “яппи”?» задаются вопросом, не пора ли пересмотреть то восторженное восприятие Эстонии, Латвии и Литвы? Но мое давнее отношение к республикам советской Прибалтики было чем-то вроде юношеской влюбленности. Поэтому сегодня нет ощущения прозрения, а есть, скорее, чувство разочарования. Я не могу сказать, что новые факты заставили меня отказаться от «примитивных» старых взглядов на Балтию. Примитивных взглядов не было. В целом эстонцы, латыши и литовцы – такие же, как мы. Вся мерзость, которая происходит с нами, запросто может происходить и с ними. Ограждают от полного погружения в мерзость не особые человеческие качества, не высокая мораль и не свойства иной цивилизации (всего этого нет, естественно!), а демократические институты, которые способны удержать многие общества (хотя не все) от падения в пропасть. Новые факты, связанные с событиями в Балтии, заставляют меня просто грустить. Просто вспоминать о былой юношеской влюбленности, вспоминать о прекрасных мгновениях в Таллине, Риге, Вильнюсе, вспоминать о том светлом прибалтийском образе, который формировался в моем сознании много лет назад и который вернуть уже можно лишь в воспоминаниях. Влюбленность – естественное свойство молодого человека и она порой может быть направлена на великие идеи, загадочные страны, ушедшие эпохи… Многие историки в молодости влюблялись в те эпохи, которыми потом много лет занимались, не теряя из-за иррациональной юношеской влюбленности своих способностей к тщательному рациональному исследованию. Многие социологи в молодости влюблялись в поразившие их мысли о том, как осчастливить общество, но не теряли при этом рациональной способности отделять мечты от реальных возможностей. Так же примерно обстоит дело и со странами. Я любил Прибалтику и даже сейчас с удовольствием вспоминаю о том, что был способен на такую искреннюю любовь. Но при этом вижу все недостатки предмета былой влюбленности, желаю ему с ними справиться и надеюсь на то, что он будет все же счастливее нас в ближайшие годы.

Сильно я выпал из нашей жизни, погрузившись полностью в жизнь прошлых веков. Но вот уже почти завершил доработку новой книги по исторической социологии и на днях отправлю в издательство. Зато с Валерием Нечаем мы возобновили после долгого перерыва "Особые истории с Дмитрием Травиным". И сразу 45 тысяч просмотров. Соскучились по мне что ли? Я-то точно по своим зрителям соскучился. И начал новый цикл бесед, в которых показываю, как элиты разных успешных ныне стран долго не могли достичь разумных компромиссов. И как они переходили, наконец, от своих демократических склок к нормальному демократическому правлению https://www.youtube.com/watch?v=tAXBd6Hlzi0&list=PL_Py0ysjU3UyahjMJEw7TtZicVXNOXEhQ&index=1

Ровно через неделю, в среду 7 октября в 19.00 я выступлю со второй своей лекцией из цикла, дополняющего недавно опубликованную книгу "Кто победил СССР: хиппи или яппи? Поколение семидесятников между свободной и потреблением". И снова мы встречаемся в Санкт-Петербурге в Доме Айн Рэнд по адресу Невский проспект дом 120, 3 этаж (фактически это площадь Восстания: выйдя из метро надо перейти Лиговский и пройти вперед пару минут). И снова это будет «рассказ для друзей» - для тех, кто хотел бы узнать больше о проблеме поколения семидесятников на материале тех моих собственных очень-очень личных оценок прошлого, которые я счел не вполне вписывающимися в книгу (но вход свободный для всех: каждый сам может определить, относится ли к числу друзей). И снова запись выступления не будет публиковаться: только личное присутствие. Название лекции "С чего начинается Родина? Деконструкция и деидеологизация". Не пугайтесь! Я прекрасно осознаю, что понятие "Родина" у нас сильно политизировано. В итоге одни говорят о нем с ложным пафосом, а другие стесняются говорить вообще. Я постараюсь построить разговор серьезно. Я считаю, что Родина - важное понятие, но очень сложное и почти не исследуемое профессионально из-за отмеченных выше проблем. Мы попытается на примере известной песни Вениамина Баснера и Михаила Матусовского из кинофильма "Щит и меч" (если кто-то ее не знает, желательно найти в интернете и послушать) разобрать текст не так, как нас учили в СССР, а так, как видится сейчас с высоты жизненного опыта человека из поколения семидесятников. Будем анализировать текст буквально построчно. Приходите. На домофоне над нажать кнопку возле красной метки с надписью «Pushkin Inn» и вам откроют.

Несколько дней болел. Освободилось время для того, чтобы посмотреть 5 сезон израильского сериала «Фауда», о котором сегодня много говорят. О самом 5 сезоне помолчу, поскольку его события развиваются в связи с трагедией 7 октября, и это тот редкий случай, когда гражданам другого государства не стоит давать комментарии. Но 1 и особенно 2 сезоны «Фауды» очень хороши. Это не только приключенческий сериал. Первые сезоны я смотрел примерно в то время, когда заканчивал книгу «Почему Россия отстала?» и был поражен, насколько ситуация нынешнего арабо-израильского противостояния напоминает события эпохи Ренессанса, которым я посвятил 4 главу. Собирая материалы об Италии тех времен, я постоянно сталкивался с информацией о хаосе, столкновениях, поножовщине, царившей в знаменитых культурных центрах. И о том, что в основе конфликтов чаще всего лежала кровная месть. Именно месть. Благообразные итальянцы запросто резали друг друга. И жители других частей Европы не сильно им в этом уступали. Я впитывал мозгами всю собранную информацию и аккуратно перекладывал на бумагу, но, честно признаюсь, во мне по-настоящему картина «безобразного Ренессанса» (по выражению историка Александра Ли) не укладывалась. Да, я читал Шекспира. Да, знал про то, как Гамлет взялся за шпагу. Да, знал, что «нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте», пострадавших из-за кровной вражды, вызванной желанием мстить. Но все же надо мной довлел благообразный мир современных итальянских городов, где я ходил по музеям, храмам и тщательно отреставрированным улочкам с отелями, ресторанами и прочим туристическим сервисом. И вот на этот мир легла вдруг «Фауда». Я понял, что именно здесь мне показывают настоящую Италию XV-XVI веков. Здесь мне показывают хаос, который характеризовал жизнь европейцев далекого прошлого, а сегодня наблюдаются совсем в другом регионе. Я смотрел сериал, читал книгу за книгой о старой Италии и понимал, что на проблему отсутствия Ренессанса в России стоит смотреть совсем иными глазами. О чем и написал в той 4 главе.

Сегодня вечером на презентации книги Елены Травиной "Старинные дачи Петербурга: дома и люди" в "Подписных изданиях" было не меньше ста человек. Весь зал + балкон + лестница... И еще стояли со всех сторон.

Коллега прислал краткий разбор моих книг серии «Почему Россия отстала?», сделанный искусственным интеллектом. Концепция оказалась на удивление точно изложена в десяти пунктах. Есть несколько ошибок (точнее, существенных упрощений), но они относятся не к оценке России, а в целом к европейскому обществу, на фоне которого я анализирую нашу страну. Впрочем, поразили меня не столько достижения ИИ, сколько то, как на его фоне выглядят комментарии многих интеллектуалов, с которым я за последние пару десятилетий свою концепцию разбирал. Большая часть из них так точно, как ИИ, изложить материал не могла. И вовсе не потому, что наш природный интеллект слабее искусственного. Коллеги мои неумышленно слегка «подтасовывали». Кому-то хотелось, чтобы моя концепция подтверждала уже сложившиеся у них представления. Кому-то, напротив, хотелось, чтобы моя концепция выглядела примитивно, поскольку у них уже сложились совершенно иные представления о развитии общества, и я заслуживал либо мягкой критики, либо полного разгрома. А ИИ оказался предельно объективен. Без гнева и пристрастия он оценил все, что я написал. Если бы «Иван Иванович» сдавал мне экзамен, то заслужил бы высший балл, несмотря на ряд упрощений. Я был бы в восторге от его способности понять главное. Эта история меня порадовала, поскольку показала, что непонимание коллег, которое часто меня огорчало, связано вовсе не с плохим изложением материала в моих книгах, а с тем, что наш природный интеллект редко ищет объективных знаний. Он боится сложностей, будоражащих ум и нервную систему. Он хочет покоя, привычной жизни, привычного расклада на добро и зло. И еще вот чем меня ИИ порадовал. Его краткое изложение дает лишь выводы. А самое интересное – это система доказательств и анализ приводимых фактов. Тот, кому нужно лишь поместить меня в лагерь своих или чужих, ограничится оценкой, сделанной ИИ. Но тот, кто хочет понять, как все устроено в жизни нашей страны, должен будет читать мои книги. Я считаю, что именно анализ, а не выводы по-настоящему интересны.

О книге моей жены Елены Травиной "Старинные дачи Петербурга: дома и люди" я уже рассказывал. Поэтому сейчас просто приглашаю на презентацию в "Подписные издания" на Литейный 21 сентября в 19.00. Не уверен, правда, что вы туда попадете, поскольку надо регистрироваться, но желающих очень много и магазин, насколько я понимаю, регистрацию закрыл. Книга, впрочем, всегда доступна. Купить можно. И в "Подписных" и в Буквоедах

И до позднего часа окно Оставляет нарочно открытым. Стрекоза не влетает. Темно. Не стучится с загробным визитом. Значит, нет ничего. И смотреть Нет на звезды горячего смысла. Хорошо бы и ей умереть. Только сны и абстрактные числа. Но звонок разбудил в два часа – И в мобильную легкую трубку Чей-то голос сказал: "Стрекоза", Как сквозь тряпку сказал или губку. …………………………………… Я-то думаю: он попросил Перед смертью надежного друга, Тот набрался отваги и сил: Не такая большая услуга.

15. Спи, спи, пока ты спишь, я буду у стола Читать или писать — и сон твой будет сладок, И будет мгла его, уступчатая мгла, Подсвечена лучом в одной из чудных складок. Спи, спи, не страшно спать, когда товарищ есть По рыхлой тьме ночной, склоненный над работой,— Все, все, что напишу, и все, что я прочесть Успею, в этот час покрыто позолотой. На лампу я платок накину с бахромой, И если ты во сне посмотришь сквозь ресницы, Наложится на них ряд частый, шерстяной, И сквозь двойной заслон не сможешь ты пробиться. Но вынырнув из сна, чтоб вновь зарыться в сон, Успеешь ощутить в неверном промежутке, Что явь волшебней сна, что лампой освещен Засученный рукав, и тени странно чутки. Спи, спи, пока ты спишь, часа на полтора Обгонит жизнь тебя, но это отставание Не страшно потому, что слышен скрип пера, Дыхание страниц и шторы колыханье. 16. Н. В. была смешливою моей подругой гимназической (в двадцатом она, эс-эр, погибла), вместе с ней мы, помню, шли весенним Петроградом в семнадцатом и встретили К. М., бегущего на частные уроки, он нравился нам взрослостью и тем, что беден был (повешен в Таганроге), а Надя Ц. ждала нас у ворот на Ковенском, откуда было близко до цирка Чинизелли, где в тот год шли митинги (погибла как троцкистка), тогда она дружила с Колей У., который не политику, а пенье любил (он в горло ранен был в Крыму, попал в Париж, погиб в Сопротивленье), нас Коля вместо митинга зазвал к себе домой, высокое на диво окно смотрело прямо на канал, сестра его (умершая от тифа) Ахматову читала наизусть, а Боря К. смешил нас до упаду, в глазах своих такую пряча грусть, как будто он предвидел смерть в блокаду, и до сих пор я помню тот закат, жемчужный блеск уснувшего квартала, потом за мной зашел мой старший брат (расстрелянный в тридцать седьмом), светало… 17. "С свинцом в груди и жаждой мести" Иль "с страстной женскою душой"... Не верь, что звук дороже чести, Важнее горечи земной, Нет, есть такая боль, что звуки Как бы немеют перед ней, - Так трут виски, сжимают руки, Огня пылают горячей. Есть неуступчивая косность, Неустранимая тоска... Что перед нею виртуозность? Кому нужна она? Строка В бугры сбивается и складки, Вся, как в запекшейся крови, И не стыдятся, как в припадке, Ни слабой рифмы, ни любви. 18. Отец настоял, чтобы сын-гимназист, Уж коли он пишет стихи, его Дима, Пошел к Достоевскому с ними: ершист И сумрачен мальчик, и сердце ранимо, — Авось и понравится что-нибудь в них Писателю. Мрачно хозяин и злобно Внимал гимназисту. Тот сбился, затих. «Бессмысленно. Слабо. Неправдоподобно». У мальчика слезы вот-вот из-под век Закапают. Стыд и обида какая! «Страдать и страдать, молодой человек! Нельзя ничего написать, не страдая». А русская жизнь, этой фразе под стать, Неслась под обрыв обреченно и круто. И правда, нельзя ничего написать. И все-таки очень смешно почему-то. 19. Представляешь, каким бы поэтом – Достоевский мог быть? Повезло Нам – и думать боюсь я об этом, Как во все бы пределы мело! Как цыганка б его целовала Или, целясь в костлявый висок, Револьвером ему угрожала. Эпигоном бы выглядел Блок! Вот уж точно измышленный город В гиблой дымке растаял сплошной Или молнией был бы расколот Так, чтоб рана прошла по Сенной. Как кленовый валился б, разлапист, Лист, внушая прохожему страх. Представляешь трехстопный анапест В его сцепленных жестких руках! Как евреи, поляки и немцы Были б в угол метлой сметены, Православные пели б младенцы, Навевая нездешние сны. И в какую бы схватку ввязалась Совесть – с будничной жизнью людей. Революция б нам показалась Ерундой по сравнению с ней. До свидания, книжная полка, Ни лесов, ни полей, ни лугов, От России осталась бы только Эта страшная книга стихов! 20. Долго руку держала в руке И, как в давние дни, не хотела Отпускать на ночном сквозняке Его легкую душу и тело. И шепнул он ей, глядя в глаза: Если жизнь существует иная, Я подам тебе знак: стрекоза Постучится в окно золотая. Умер он через несколько дней. В хладном августе реют стрекозы Там, где в пух превратился кипрей, – И на них она смотрит сквозь слезы.

7. Не Ты ли это надо мной Шуршишь осеннюю листвой, Когда иду во тьме ночной И плащ на мне блестит? Как мокр и холоден Твой дом! Как Ты давно не топишь в нем! Иль потому Ты под дождем, Что нас он не щадит? Какое горе у Тебя? Куда Ты смотришь, торопя Волну в Неве и сам себя Бросая на кусты? Иль горе тайное мое Тебя смущает, как свое, И Ты забыл, входя в жилье. Узнать, где я, где Ты? Какая пасмурная ночь! Скажи мне, как тебе помочь? Не так ли, как ты нам, точь-в-точь Дыханием Невы? Полоской неба голубой? Своим присутствием? Листвой? - Нет, - шепчешь Ты из тьмы ночной, – Как вы, как вы, как вы! 8. Пришла ко мне гостья лихая, Как дождь, зарядивший с утра. Спросил её: — Кто ты такая? Она отвечает: — Хандра. — Послушай, в тебя я не верю. — Ты Пушкина плохо читал. — Ты веком ошиблась и дверью. Я, видимо, просто устал. — Все так говорят, что устали, Пока привыкают ко мне. Я вместо любви и печали, Как дождь, зарядивший в окне. О, хмурое, злое соседство... Уеду, усну, увильну... Ведь есть же какое-то средство. Она отвечает: — Ну-ну! 9. Уходит лето. Ветер дует так, Что кажется, не лето — жизнь уходит, И ёжится, и ускоряет шаг, И плечиком от холода поводит. По пням, по кочкам, прямо по воде. Ей зимние не по душе заботы. Где дом её? Ах, боже мой, везде! Особенно, где синь и пароходы. Уходит свет. Уходит жизнь сама. Прислушайся в ночи: любовь уходит, Оставив осень в качестве письма, Где доводы последние приводит. Уходит муза. С клёнов, с тополей Летит листва, летят ей вслед стрекозы. И женщины уходят всё быстрей, Почти бегом, опережая слёзы. 10. Себе бессмертье представляя, Я должен был пожать плечом. Мне эта версия благая Не говорила ни о чем. Как вдруг одно соображенье Мелькнуло ярче остальных: Что, если вечность – расширенье Всех мимолетностей земных? Допустим, ты смотрел на вилку. Не видя собственной руки, Двух слив, упавших за бутылку, И раскрасневшейся щеки. Теперь ты сможешь на досуге Увидеть вдруг со всех сторон Накрытый стол, лицо подруги, Огонь, деревья, небосклон. 11. Быть нелюбимым! Боже мой! Какое счастье быть несчастным! Идти под дождиком домой С лицом потерянным и красным. Какая мука, благодать Сидеть с закушенной губою, Раз десять на день умирать И говорить с самим собою. Какая жизнь - сходить с ума! Как тень, по комнате шататься! Какое счастье - ждать письма По месяцам - и не дождаться. Кто нам сказал, что мир у ног Лежит в слезах, на все согласен? Он равнодушен и жесток. Зато воистину прекрасен. Что с горем делать мне моим? Спи. С головой в ночи укройся. Когда б я не был счастлив им, Я б разлюбил тебя. Не бойся! 12. Показалось, что горе прошло И узлы развязались тугие. Как-то больше воды утекло В этот год, чем в другие. Столько дел надо было кончать, И погода с утра моросила. Так что стал я тебя забывать, Как сама ты просила. Дождик шёл и смывал, и смывал Безнадёжные те отношенья. Раньше в памяти этот провал Называли: забвенье. Лишь бы кончилось, лишь бы не жгло, Как бы ни называлось. Показалось, что горе прошло. Не прошло. Показалось. 13. В тот год я жил дурными новостями, Бедой своей, и болью, и виною. Сухими, воспаленными глазами Смотрел на мир, мерцавший предо мною. И мальчик не заслуживал вниманья, И дачный пес, позевывавший нервно. Трагическое миросозерцанье Тем плохо, что оно высокомерно. 14. Времена не выбирают, В них живут и умирают. Большей пошлости на свете Нет, чем клянчить и пенять. Будто можно те на эти, Как на рынке, поменять. Что ни век, то век железный. Но дымится сад чудесный, Блещет тучка; я в пять лет Должен был от скарлатины Умереть, живи в невинный Век, в котором горя нет. Ты себя в счастливцы прочишь, А при Грозном жить не хочешь? Не мечтаешь о чуме Флорентийской и проказе? Хочешь ехать в первом классе, А не в трюме, в полутьме? Что ни век, то век железный. Но дымится сад чудесный, Блещет тучка; обниму Век мой, рок мой на прощанье. Время – это испытанье. Не завидуй никому. Крепко тесное объятье. Время – кожа, а не платье. Глубока его печать. Словно с пальцев отпечатки, С нас – его черты и складки, Приглядевшись, можно взять.

А вот моя личная подборка стихов Александра Кушнера: 1. Кто тише старика, Попавшего в больницу, В окно издалека Глядящего на птицу? Кусты ему видны, Прижатые к киоску. Висят на нем штаны Больничные в полоску. Бухгалтером он был Иль стекла мазал мелом? Уж он и сам забыл, Каким был занят делом. Сражался в домино Иль мастерил динамик? Теперь ему одно Окно, как в детстве пряник. И дальний клен ему Весь виден, до прожилок, Быть может, потому, Что дышит смерть в затылок. Вдруг подведут черту Под ним, как пишут смету, И он уже – по ту, А дерево – по эту! 2. Проснулся я. Какая сила Меня с постели подняла? В окне земля тревогу била И листья поверху гнала. Бежало все. Дубы дышали В затылок шумным тополям. Быстрее всех кусты бежали По темным склонам и полям. Отставив локти, выгнув спину, Бежала сорная трава. И низвергался лес в низину С холмов не падая едва. Бежали грядки. Густ и плотен Был бег соцветий и вьюнов. Бежали тучи, как с полотен, Французских старых мастеров. Почти как тонущие челны Бежали утлые дома. Бежали сумрачные волны. На них бежала ночь сама. Какой-то дуб, как бурый конник, Из переулка тут как тут: «А ты, вцепившись в подоконник, Чего стоишь, когда бегут?» И, запыхавшись, ночь дышала Трудней усталого коня. И, как безумная бежала, Душа отдельно от меня. 3. В одной из улочек Москвы, Засыпанной метелью, Мы наклонялись, как волхвы, Над детской колыбелью. И что-то, словно ореол, Поблескивало тускло, Покуда ставились на стол Бутылки и закуска. Мы озирали полумглу И наклонялись снова. Казалось, щурились в углу Теленок и корова. Как будто Гуго ван дер Гус Нарисовал всё это: Волхвов, хозяйку с ниткой бус, В дверях полоску света. И вообще такой покой На миг установился: Не страшен Ирод никакой, Когда бы он явился. Весь ужас мира, испокон Стоящий в отдаленье, Как бы и впрямь заворожен, Подался на мгновенье. Под стать библейской старине В ту ночь была Волхонка. Снежок приветствовал в окне Рождение ребенка. Оно собрало нас сюда Проулками, садами, Сопровождаясь, как всегда, Простыми чудесами. 4. Не в силах мне помочь, летя за мною следом, пронизывая ночь дождя холодным светом, он плачет надо мной, дымясь среди обочин, и стекол ряд двойной, как стеганка, прострочен. Так плачет только он, в сырой ночи без края, цепляясь за вагон, с запинкой, призывая на помощь небеса, листая наш словарик, и каждая слеза как маленький фонарик. Он плачет надо мной, блестящий дождь глотая, любовь мою бедой, виной своей считая, твердя: "Прости, не плачь" — и сам в пылу внушенья, как сердобольный врач, нуждаясь в утешенье. Он плачет потому, что нет конца мученью, что я кажусь ему безжизненною тенью; как с этой стороны стекла, где ссохлась муха, глаза мои темны, в них холодно и сухо. 5. Снег подлетает к ночному окну, Вьюга дымится. Как мы с тобой угадали страну, Где нам родиться! Вьюжная. Ватная. Снежная вся. Давит на плечи. Но и представить другую нельзя Шубу, полегче. Гоголь из Рима нам пишет письмо, Как виноватый. Бритвой почтовое смотрит клеймо Продолговатой. Но и представить другое нельзя Поле, поуже. Доблести, подлости, горе, семья, Зимы и дружбы. И англичанин, что к нам заходил, Строгий, как вымпел, Не понимал ничего, говорил Глупости, выпив. Как на дитя, мы тогда на него С грустью смотрели. И доставали плеча твоего Крылья метели. 6. Кто-то плачет всю ночь. Кто-то плачет у нас за стеною. Я и рад бы помочь – Не пошлет тот, кто плачет, за мною. Вот затих. Вот опять. – Спи,– ты мне говоришь,– показалось. Надо спать, надо спать. Если б сердце во тьме не сжималось! Разве плачут в наш век? Где ты слышал, чтоб кто-нибудь плакал? Суше не было век. Под бесслезным мы выросли флагом. Только дети – и те, Услыхав: «Как не стыдно?» – смолкают. Так лежим в темноте. Лишь часы на столе подтекают. Кто-то плачет вблизи. – Спи,– ты мне говоришь,– я не слышу. У кого ни спроси – Это дождь задевает за крышу. Вот затих. Вот опять. Словно глубже беду свою прячет. А начну засыпать, – Подожди,– говоришь,– кто-то плачет!