Posts of Давыдов.Сказки

330. Вызвали как-то бояре в думу Левшу. Пришел он к ним такой на кураже и принёс им подкованную блоху. Она, правда, умерла давно от таких испытаний, но кузнец ее мумифицировал и везде таскал с собой. Осмотрели бояре это самое – ну как осмотрели – поверхностно, конечно, они же очков не носят, тем более микроскопы. Осмотрели, расселись по местам своим в шубы и говорят: ты, Левша, того. Видим, качество есть, пора к количеству переходить. Блох у нас как сельдей нерезанных, то есть до ***, надо нам всех их того. Подковать. Левша насупился и отвечает этим мудрым водителям государства, мол, это ж сколько надо нам построить циркулей и биноклей, чтобы все это осилить. Бояре успокоили кузнеца – мы тебе сроков не ставим, – когда сделаешь, то и приходи. «А фонды?» – спросил Левша Вот с фондами и приходи – сказали бояре и отпустили гения восвояси. Больше он не приходил, правда, бояре на всякий случай дверь заперли.

330. Вызвали как-то бояре в думу Левшу. Пришел он к ним такой на кураже и принёс им подкованную блоху. Она, правда, умерла давно от таких испытаний, но кузнец ее мумифицировал и везде таскал с собой. Осмотрели бояре это самое – ну как осмотрели – поверхностно, конечно, они же очков не носят, тем более микроскопы. Осмотрели, расселись по местам своим в шубы и говорят: ты, Левша, того. Видим, качество есть, пора к количеству переходить. Блох у нас как сельдей нерезанных, то есть до ***, надо нам всех их того. Подковать. Левша насупился и отвечает этим мудрым водителям государства, мол, это ж сколько надо нам построить циркулей и биноклей, чтобы все это осилить. Бояре успокоили кузнеца – мы тебе сроков не ставим, – когда сделаешь, то и приходи. «А фонды?» – спросил Левша Вот с фондами и приходи – сказали бояре и отпустили гения восвояси. Больше он не приходил, правда, бояре на всякий случай дверь заперли.

329. Петька сидит как-то, прислонившись спиной к штакетнику, и читает. Встречая незнакомое слово, идет к Василию Ивановичу – он там у ни вместо иваниваныча был. Приходит, а Василий Иванович сидит чай пьет, ну Петька не мешает, стоит тихонько. Василий Иванович сердито спрашивает – Чего тебе, Петька? – Да я вот книжку читаю, а там слово такое «легитимность», что это такое, а? Василий Иванович сощурился, откусил кусочек сахару, отхлебнул чайку из стакана: – Легитимность, Петька, это когда, например, ты взял что-нибудь не свое, корову, к примеру, соседскую . Сосед пожаловался на тебя, а тебе за это ничего не было. Это и значит легитимность. – Это как коммунизм, да, Василий Иванович? – Да, Петька, примерно, ладно, иди, читай не мешай мне чай пить. Ушел Петька, а легитимность осталась.

328. Сидит сказочник, хочет сказку написать, уже дедлайны все прошли, а к нему никто не приходит. Ждал он так, ждал, плюнул и сам пошел к людям. Сначала зашел к Троцкому, потому что с детства помнил эту присказку – врет как Троцкий. Зашел, видит: сидит Троцкий необутый, сапоги выбирает. Тут-то его сказочник и спрашивает: « А чего ты врешь все время?» Тот глаза поднял от сапог и говорит: «Видишь ли, мой друг, ты в пузыре пропаганды пребываешь. Хотя,надо признать, тогда, конечно, ребята постарались и нарратив зашел удачно. Стечение обстоятельств . Время было тяжелое, невеселое, и врали все вокруг. Начальство в основном, ну вот и кстати пришлось – врет как Троцкий. В паттерн очень удачно вписался я, вот такие дела. А ты сам-то, сказочник , что думаешь насчет газлайтинга?» «А? Я это,..» – растерялся сказочник. «Ну то-то!» – сказал Троцкий, одел сапоги и ушел, а сказочник все смотрел ему вслед и мысленно перебирал, ну это … мысли.

327. Сидят как-то Иван Третий Великий и политбюро, лобио кушают, решают, как лучше мавзолей построить, в смысле где разместить. Царь Иван в воспоминания погрузился, как он Папу римского обманул. Ну натурально его Троцкий и Зиновьев наперебой спрашивают, как же ты это царь-батюшка провернул. – Ну как-как, они (Ватикан) хотели Софью с рук сбыть, ибо проект византийский закрылся, ну и меня подвигнуть на унию с ними . Дали за нее приданное хорошее, я к тому времени овдовел и согласился. На унию не пошел, а Успенский собор и стены вот эти и башни построил. Итальянских мастеров, естественно, взял. Стал называть себя царем, и все такое. – Ну ты хитер! Восхитились все до одного члены политбюро , даже Сталин крякнул от удовольствия. – Но наш-то вождь не хуже. – Отчего же, даже лучше. Сказал царь Иван, ибо он разбудил, но и распустил энергию масс. Устроил так сказать трансгрессию духа в бездуховности. Молодец. «Но и мы не лыком шиты, – сказал Каменев, – создадим мавзолей, положим тело вождя туда и будет он вечно живой». «Ну это на любителя, – сказал царь Иван, – вам виднее, вы молодые». Посидели еще, а потом и разошлись.

326. Альбер Камю шел под шафе в знакомую аудиторию и дошел. «Ребята! – сказал он студентам, ожидавшим начала занятия, – что такое постмодерн?» Аудитория приготовилась слушать. «Постмодерн, ребята, это, например, выборы». «Глумитесь!» – закричал кто-то с галерки. «Отнюдь, – сказал писатель, – релятивизм выборов, перенос права да мало ли что еще переносят вас на зыбкую почву догадок и инсинуаций, так свойственных постмодерну. Оторванный от почвы модерн превращает вас в опавший с дуба лист, который ветер может занести куда угодно…» В этот момент, когда мэтр возвысился духом над бытием, в аудиторию заглянул Гоголь и с восторгом сказал: «Вий. Вылитый». И захлопнул дверь. Камю оглянулся, но застал только нос «Нос, – сказал автор «Постороннего», – только нос». Студенты спали, Камю что/то писал, стоя за кафедрой. «Бунтующий человек» – прочитал Сартр, стоя за его спиной. «Или в жопу, приспособленец и плут!» – сказал Камю. Оглянувшись, он никого не увидел. «Как достали меня эти выборы!» – вслух воскликнул Камю. Впрочем, сну студентов это не помешало.

325. Достоевского не любил Набоков, а Эйнштейн любил. Вот сидели они как-то в казино в Бадене, и Эйнштейн говорил Набокову: "Вот вы, голубчик, сейчас увидите, каким он выйдет после игры - глубоким , мудрым и проигравшим. Он, понимаете ли, не знает гауссовых распределений, поэтому проигрывает все время, но это его углубляет и позволяет писать своих "бесов" и "идиотов". "Не знаю. - задумчиво глядя в бокал с мартини и решая, а не добавить ли туда водки, отвечал ему Набоков, - он. понимаете ли, совершенно не любит природу, как любит ее Толстой, например, все время сидит в душных меблированных комнатах и строчит, пытаясь успеть за дедлайнами. Долги определяют его как писателя больше, чем перо". "Я не знаю всех ваших тонкостей, - говорил дальше Эйнштейн, - я физик, но мне нравится его способность к балансу идей, и то, что красота спасёт мир, мне близко". "Пороки не дают покоя ни вам, ни ему,.." - начал Набоков, но тут к ним подлетел Достоевский, весь с поту с клочками карт в бороде. "Господа! - закричал он, - как хорошо, что я вас встретил, вы наверняка россияне и поймете меня - я проигрался, дайте сто рублей, я все отыграю, мне стало везти, но поздно - не хватило капитала". "Ну если только под залог "Онегина" первой главы," - пошутил Набоков. Эйнштейн достал кошелек и дал Достоевскому сто рублей Черт их разберет этих писателей - подумал он и дал еще сто. "О, вы мой спаситель, ну вылитый Тургенев!" - воскликнул Достоевский и стремглав пустился обратно в столам. "Зря вы дали ему денег, душа моя," - сказал Набоков. "Пожалуй, - вздохнул Эйнштейн, но все-таки на укрепление глубины русской литературы ничего не жалко. Его и Камю хвалит". "Поощряете непрофессионалов," - прошептал Набоков. "Он философ, не обижайте его, - сказал Эйнштейн, - пойду посмотрю, как он проигрывает мои взносы," - добавил он и встал. "Я, пожалуй, здесь еще побуду," - отвечал ему Набоков.

324. Дума боярская дымилась от гнева - кто-то принёс жуткую весть о том , что касатки дербанят медведей. А это же за пределами здравого смысла и женевских конвенций. "Ладно! - кричал очумевший дьяк посольского приказа, - хазары с половцами медведей почти всех извели, так мы их наказали, не дали им чего-то или дали но не того. А тут касатки - как с ними договариваться?" Ума не могут бояре приложить. Три дня сидели думали, пропахли все. В оконцовке сидения этого встает один малоизвестный боярин, из новых, наверное, и говорит; "А давайте просто е**** по кому-нибудь". Это как - спросили другие. "Ну как, пошлем дружину просто так без предупреждения и начнем их там в лесу или в поле, например, громить. Ну допустим -сказали остальные, - а дальше-то что? "А дальше, - сказал тот боярин, - касатки увидят, как тут или там наказывают и отстанут, наверное, от медведей". А что - сказали многие - неплохое предложение, тем более других предложений нет. С тем и разошлись. Помыться, да и просто отдохнуть. Медведи и касатки с тех пор стараются особо не встречаться, мало ли.

323. «Мы все надеялись на сказку, а получилось, как всегда примерно, – так, судя по апокрифам, начал свою речь Дмитрий Донской перед боярами. – Мы победили, но проиграли». «Это как?» – закричали из глубины. «А вот как. Мы их разгромили, они перестроили управление у себя там в Орде, а там черт ноги сломил, гидра семиголовая. Одну рубищшь – две вырастают. Мы их и копьями, а они их хватают и в нас обратно кидают. Вот видите, – князь показал голову, забинтованную, – даже в меня попали, а ведь меня там на было, говорят. Врут, как всегда, значит я там был. Ладно, не об этом речь – прервал сам себя Дмитрий. «Отвечая на ваш вопрос, скажу – собирайте дань. Как платили, так и будем платить. Не нами придумано – не нам и нарушать традиции. Ибо традиции тут ,» - старший боярин позволил себе перебить князя и сообщить ему, что тут все свято чтут традиции. «Вопрос, князь, – опять раздался голос из зала, - за каким … мы воевали, если дань все равно надо платить?» «Так я ж вам объяснял. Они пересели, власть поменялась, и теперь там вообще хазары рулят. А ори страшно жадные твари, эти хазары, хуже печенегов». Тут опять старший боярин взял слово: «Какой ты непонятливый, Фома Фомич, даже удивительно, что ты спрашиваешь, за что воевали. Воевали за святую землю нашу, а дань платим потому, что всегда платили – что непонятного. И надо будет опять воевать – пойдем». Дмитрий оседлал коня: «Други мои, не время прохлаждаться, работайте!» – прокричал и ускакал восвояси. А бояре остались сидеть в пыли из под его копыт.

322. После просмотра «Одиссеи» разгорелся спор между писателями. Достоевский считал , что нельзя нарушать историческую правду и делать белое черным, Лев Николаевич по достоинству оценил художественные возможности кинематографа и намеревается просить чтобы "Войну и мир" только под IMAX снимали. "Какая сила в этом продукте!" - громко говорил он. Гоголь ненавязчиво советовал присмотреться к воспитательным моментам произведения, а Осип Мандельштам считал фильм неудачей, ибо он был поставлен не на языке оригинала. Не остались в стороне и Ленин с Троцким. Ленину очень нравились метафоры, рождаемые Сциллой и Харибдой про аналог отношений труда и капитала, используемые Энгельсом, а Троцкий просто торчал от бесконечного долгого пути Одиссея домой, напоминавшего ему путь человечества к социализму. В целом пролетарские лидеры высоко оценили фильм, который показал технологическую разницу между рабовладельческим обществом Гомера и отличной 72 мм пленкой Нолана. Бояре сидели тихо и молча ели. Им казалось, что все на них смотрят, но про них все забыли. Вот она сила искусства!

321. «Бояре! – сказал предводитель, начиная очередное заседание, – мы с вами отстаем, отстаем от Европы». «Что такое?» – пронеслось по залу. «Клевета!» – раздалось из задних рядов. Но предводитель продолжал: «Везде выборы и партии. Мы отстаем. Предлагаю провести пробные выборы в думу нашу по партийным спискам». «Это как? Зачем ?» – все волновались. «Сейчас дьяк из приказа территорий все вам объяснит,» – закончил старший боярин. Вышел дьяк Илья Ильич. С бритым подбородком, в костюме с отливом, в модных штиблетах. «Стефано Риччи носит, смотри!» – пробежал шепот по рядам. «Да, я нашу Стефано Риччи, – сказал ровным голосом Илья Ильич, – а теперь прошу заткнутся и слушать внимательно». В зале повисла тишина недоумения. А что, так снами можно? Выгонят? Переизберут? Вопросы кишели в головах бояр и, передаваясь друг другу через ноосферу, превращались в общее отчаяние. «Итак, – продолжил дьяк, – мы разделим вас на несколько партий, названия и списки висят на стенде, вон там, – дьяк показал в темный угол, – каждый может ознакомится. Если кому-то что-то не понравится – обращайтесь, – Илья Ильич широко улыбнулся и развел руки:, – Все поправим. Для подогрева интереса к сему перфомансу будет помимо вас партия юродивых. Для чего? Ваших рож никто не знает, а их знают все, или будут знать, когда они пробегутся по городам и весям». «Зачем нам тут юродивые?!» – вдруг завопил кто-то из бояр. «Сядьте вы, – поморщился дьяк, – почитайте что-нибудь про выборы на досуге. Важно не кто, как и за кого, а кто все это превращает в нужный результат» – Илья Ильич опять широко и гостеприимно улыбнулся: «Сечете» Он обвел зал взглядом. Все потупились. «Ну вот и хорошо. На этом закончим. Я пошел заниматься, а вы готовьте бюджеты – выборы дорогое удовольствие,» – и он опять широко улыбнулся.

320. Как-то встретились два поэта. Сидят, бухают. Один говорит: «Я написал честные стихи: я родину свою люблю, но государство ненавижу. А ты, сука, меня не любишь, нос воротишь, хотя что может быть большим снобизмом, чем это твое «не выходи из комнаты, не совершай ошибку». Сидели долго, один орал, размахивал руками, другой тихо курил. А потом, докурив очередную, тихо сказал поэт: «На то и нужен, чтобы у людей была другая возможность. Не думать о великом, о котором его заставляют думать озабоченные властью». Они выпили еще. «Ты уживался, а теперь переживаешь, – продолжил куривший. – А хочешь отпущения грехов. Но тут такая хуйня – мне ты это не впаришь, я честный поэт». «Жопа ты, а не поэт, ты не знаешь, что мы чувствовали». «Ну вот, видишь, ты не на того напал – я знаю. Поищи другого. Шостакович вот тебя поймёт». «Да говорил я с ним, вздохнул Евтушенко Евгений, – не помню чем кончилось, так мы жалели друг друга». «Вот видишь, это правильный собеседник, а я не твой совсем прихожанин,» – Бродский опять закурил, а потом встал и ушел. Ему надо было к Ахматовой, хотя он больше хотел бы к Цветаевой. У честных поэтов тоже свои трудности есть. Евтушенко смотрел ему вслед и подумал – пойти что ли на Тверскую к Фурцевой. Хотя нет, она не поймёт.

319. Бояре решили создать фракцию коммунистов в думе. Как им пришло это в голову? Да очень просто.! Какой то Раскольников – фамилия такая была у того служивого – принёс боярам почитать манифест Карла Маркса. А так как они сами читать не умели, он им и зачитал. А потом предложил двигать тему. Ну кое-кто и согласился. Впрочем, как потом оказалось, слушали все очень внимательно, а затем заставили читать «Капитал. Читали долго ли, коротко ли, но по итогам публичных чтений бояре ввели понятие «общественно необходимых затрат» и учредили приказ распределения производительных сил и отдел рабочего снабжения. Теперь дьяки распределяли пайки и фонды, а для бояр сделали спецраспределитель. В конце заседания, посвященного учреждению приказа прекрасной будущей жизни, бояре-коммунисты встали и скандировали «Ленин-партия-«комсомол. Многие из не вошедших во фракцию плакали и пели «Интернационал». Его о прошлом годе завезли варяжские скоморохи. Записывались в коммунисты прямо в думской палате. Не обученные грамоте вместо крестика ставили звездочку.

318. Бенкендорф и Белинский ужинали в Астории. Граф любил смотреть на Исаакиевский собор, считал, что это возвышает дух. Белинский барство ненавидел и поэтому ел без аппетита. Он не отказывал графу в их нечастых свиданиях, ибо полагал, что, излагая врагу свои мысли, можно и его подвигнуть на подвиг. Например, в тот раз он узнал о содержании очередного доноса на него со стороны Фаддея Булгарина и о том, что статью его в «Отечественных записках, скорее всего, цензура завернет. Разве это не достаточное оправдание встреч? В ответ он рассказал графу о слухах, что его скоро отстранят и назначат Дубельта. «А вам то какая разница ? Что вы слушаете всякие сплетни. Я, конечно, помру в свой час, но вам от этого легче не станет. Я построил систему, и она будет жить века, вне зависимости от фамилий, идеологий и ваших предпочтений. Знаете почему я разрешаю вам писать?» «Любопытно,» – мучимый отрыжкой от шампанского поддакнул неистовый Виссарион. «Легко выявлять и предупреждать настроения. Вы возбуждаете, они возбуждаются, и тут я с секатором. Сечете?» «Отдупляю,» – нахмурился Белинский. – Значит я провокатор?» «Ну казните себя, голубчик, попробуйте ананас – чудесный сегодня,» – поддержал литератора жандарм. Они продолжили. В сумерках собор налился дополнительной мощью, как и их тела, под неумолимой тяжестью поварских побед.

317. «Вот когда жил такой человек – назовём его Маркс – и не знал он ничего о поведенческой экономике и про чипы ничего не знал, но понимал про большие числа. Собственно, вся его теория, если этот набор плохо работающих друг с другом частей можно назвать теорией (впрочем, другие же так называют свои соображения, почему не он?) – так вот, теория коммунизма вся стоит на обезличенных цифрах народных масс. Он называл их «пролетариями», смог оцифровать. А других не смог и назвал их «азиатским способом производства». Ну не смог и не смог. А теперь понятно, что он был на верном пути, и Азия ему это доказала. Так вот получается, что те самые половцы и печенеги были предтечами и нынешних коридоров и нынешних кластеров, а возможно, и ЦОДДов. Вот у меня с этими половцами всегда выбивает. Хазары, конечно, хазары». Маленький человек в сюртуке вытер пот со лба: «Извините!» Стал жадно пить. Бояре сидели молча и смотрели на лектора. Уже никто не помнил, кто его позвал и уж тем более никто из них не знал, что такое коммунизм. Раздались одинокие возгласы - «давай дальше, красиво говоришь». Маленький человек на трибуне весь затрясся и упал без чувств. «Вот так с ними всегда! – невозмутимо сказал старший боярин, – позовешь, их а они вот так вот сразу нововят окочуриться. Кто нибудь что нибудь понял?» Все молчали и только одинокая рука возвышалась «Говори, Свиридов!» – сказал старший боярин. «Из всего сказанного, братья, понятно,что надо развивать внутренний рынок, не надеясь на экспорт». «Спасибо! – сказал старший боярин, – присаживайся пока». Вокруг трибуны суетились люди, они пытались унести оратора. День клонился к обеду. Лепота.

316. Однажды все когда-нибудь случается. Вот как и теперь. Сидят Месси и Рональдо и смотрят на речку. А по речке той плывет пароход. Белый и большой. Красивый. И именно в этот момент Месси поворачивает голову к Рональдо и говорит: «Наверное, в футболе не хватает оценок за красоту. Вот ведь бывает победа, а красоты нет. Она достигнута усилиями мелких ремесленников которые сломали усилия великих мастеров. Такие матчи надо заворачивать. Присуждать победу по решению жюри». Рональдо смотрел на Месси не мигая. А потом заключил: «Я с тобой полностью согласен, друг – я не понял половины слов, но уверен, что все в мире должно быть по красоте, особенно футбол». Месси обнял его, они отвернулись от парохода и пошли восвояси. Друзья шли и рыдали, вспоминая всю известную им красоту.

315. Тревожная уверенность витала в залах боярской думы. Ну то есть бояре одновременно ссали по ляжкам и при этом были уверены, что все у них хорошо. Как такие сочетания духа возможны - не мог объяснить даже Юнг, а он мастер объяснять необъяснимое. Началось заседание, а синдром победителя не оставлял заседателей. Когда дьяки зачитали список вопросов от приказов, стало понятно, почему предчувствия были такими противоречивыми. Денег в казне было полно, но она оказалась в руках половцев и печенегов, которые теперь обратились в совет старейшин западного полушария, дабы разрешить вопро,с чья казна сейчас конкретно. Боярам предлагалось принять резолюцию по данному поводу, составить делегацию на переговоры и определить источники финансирования на ближайший год. Бояре постепенно все перестали открывать глаза, типа заснули, и к моменту голосования под сводами палаты висел мощный храп. Как показало дальнейшее расследование, храп был искусственный. Стрельцы привели бояр в рабочее состояние, кое-кого вывели за кулисы, и там раздавались вопли. Затем все стихло, и голосование прошло мирно и быстро. Все решения были приняты единогласно. А где казна - неизвестно до сих пор.

314. «Вот, скажем, бензин – простая вроде бы вещь, а как влияет на жизнь!» – Есенин уже битый час уговаривал заправщика заправить ему машину. Негритенок ничего не понимал. Наверное потому, что поэт говорил по-русски, а в Нью-Йорке не все знали, что такой язык существует. Нет, многие знали, но пока не все. Ему как раз такой попался, из меньшинства. И тогда ему пришлось звонить Маяковскому, чтобы тот пришел и достал из широких штанин что-нибудь. Но Маяковский тоже был поэт и был в этот момент занят: открывал окна роста. «Старик! – орал он, – приезжай в Москву, тут бензина завались. Давай сюда!» Есенин повесил трубку и подумал, что все поэты дураки. А потом подумал еще немного и поехал в Петербург. Поселился рядом с «Асторией». Вот чтобы ему поселиться в «Астории». Нет вот, с вывертом все. Нет, все поэты дураки. Надо было электромобиль покупать в Нью-Йорке. Забот бы не знал. А еще классик.

313. «А что такое – «победитель получает все»? Вот я в толк не возьму эти новомодные концепции,» – спросил Мандельштам вагоновожатого 30-го маршрута . «Я тоже не люблю эти все ансамбли: АББА и прочие ролинги». «Во-во!» – закивал Осип Эмильевич . «А концепцию эту я объясню тебе просто, – продолжил кондуктор. – Вот вы поэт кажется?» «Да!» – гордо ответил поэт. «Ну вот. А Пушкин получает все. Ибо он наше все. Вы пишите, а он все. Понятно?» «Не совсем. Я же тоже поэт и тоже получаю». «Ну, получай, получай!» – прищурился кондуктор. И засвистел. Мандельштам встрепенулся. «А что ты думал? – продолжил свистеть кондуктор. – Без билета ехать? А без билета положено только Пушкину. Понятная концепция.?» «Понятная, – тихо сказал Мандельштам. – Очень доходчиво объяснили. Спасибо вам». «Обращайтесь!» – широко улыбнулся вожатый 30-го маршрута и повторил: Обращайтесь».

312. "А я тебе говорю, что Гончаров - говно, и Обломов его - говно, и Штольц тем более, себе на уме мерзавец," - настаивал Чехов. Ницца всегда настраивала людей на узрение неприятной правды. Горький не спорил, он просто кивал головой, видя, как Антон Палыч выходит из себя. Он знал, что в такие минуты ему лучше не перечить. Начнет кашлять. Брызгать кровью. Дался ему этот Обломов. "Антоша, ты Рембрандта? - читал решил сбить градус фразой из старого анекдота Репин. - Право слово, прочти." Чехов, глядя куда-то вдаль, обмяк." "Дураки вы, не понимаете фальши. Фальшь кругом. Пишут плохо. отвратительно пишут. Все кроме Максимыча конечно". Конечно - улыбнулся в усы Горький - еще бы. "Я-то про буревестника пишу, а не как там зажравшиеся помещики про обломы всякие." "Ты бы Тургенева что ли почитал - продолжил попытки Репин, тонкий человек, переживал сидел за Чехова, - или хочешь я портрет твой напишу?" "Ничего то вы не поняли, я гляжу, махнул рукой Антон Палыч, - вырубят вас как черешневый сад". "Вишневый" - машинально сказал Горький. "Да какая разница!" - опять забрыкался Чехов. "Пошли на набережную!" - сказал Репин. "А мы где?" - встрепенулся Горький. "Сказал бы я вам!" - засмеялся Чехов, баловник.

311. Эх бояре, бояре, чего вас не попросишь - все мимо. Так рассуждал дьяк посольского приказа Денис Мартынов, который был прикомандирован к делегации думы Боярской. решившей объехать близлежащие государства. Тыркнулись к печенегам - те послали к половцам, бояре к половцам - те говорят, начинайте с хазар, а когда приехали по указанному адресу, то хазар вообще не оказалось. Какие-то булгары сказали, отворив калитку: не знаем мы никаких хазар мы, и только мы всегда тут были, а хазар тут не было. Намыкался дьяк с этими делегатами, поэтому и позволил себе такую вольную речь, которую мы воспроизвели в начале. Он выразил одной фразой ту простую мысль, что, мол, ехали мы, ехали и опять приехали. Ибо непонятно, зачем вообще затевался сей манёвр? Чего их этих басурман объезжать? То-то в Москве плохо?

310. Сидели как-то на набережной Каменев, Зиновьев и Троцкий. Смотрели на Петропавловскую крепость, щурились на солнце и ели мороженое. Говорить совсем не хотелось, нега напала на этих железных дровосеков. Они молчали долго, и, когда Троцкий заснул на солнцепеке адском этом, Каменев и говорит Зиновьеву: "Вот как ты думаешь, сдаст он нас или не сдаст, если приведется?" "Обязательно сдаст, - ответил старый товарищ и покосился на спящего Троцкого. - Вот посмотри - он нас уже сдал, считай. Почему он спит а мы нет? Вот". "Да, - покачал головой Каменев. - Но, если ты прав в своем прогнозе, значит мы должны его раньше сдать". "Конечно! - повеселел Зиновьев. - Опережение - лучшая тактика достижения результата". Каменев тогда и говорит: "Так чего же мы сидим? Пошли, давай, быстрее на вокзал, пока он дрыхнет. Доедем первые до Москвы и вломим его". Они оглянулись на безвольное тело Троцкого, плюнули на всяких случай около, а не на него, и зашагали прочь. Вечер обещал быть необычайно приятным.

309. Мгла покрыла все вокруг. На крыльцо своих палат каменных между тем вышел большой человек в уютном халате накинутом на плечи. И это был не простой поступок. Хозяином крыльца был не абы кто, а Фрол Иванович известный в народе как неподкупный Фрол . Этот самый Фрол был дьяком контрольного приказа, проверял как воруют бояре и прочие те кто может дотянуться до царской казны. Меж тем засунув руку в штаны дьяк сладко зевнул и приказал подавать на стол. Сегодня у него был великий день. Ему предстояло проверять самого старшего боярина. Немыслимое дело еще несколько дней назад. Те кто знали об этом попрятались, остальные пребывали в неведении. И до вас доберусь суки ! Подумал Фрол Иванович и закусил , потом еще, а потом еще. После этого как говорят в развитых странах - аперитива дьяк перешёл к обеду и решил отложить начало проверки сиятельного вельможи на завтра. Ты Фрол не спеши , хорошо? Сказал ему вчера старший боярин узнав о проверке. Авось рассосется. Ну дьяк был умный. Иначе как бы он себе палаты каменные построил и все прочее. Проверки то могут быть и в его департаменте. Фрол после обеда подумал подумал и пошел спать. Очень он утомился за день . Очень.

308. Все тяжелее боярам выносить друг друга. Осточертели. Народ недоволен, дьяки лютуют. Чуть чего – на кол сажают бедных бояр. Имущество отбирают. Жен и любовниц в ссылку отсылают. Все плачут. Домашние видят, что вокруг происходит, и проецируют. Бояре половчее давно раскороновались и убежали. Им все завидуют. В слободах городских шепчут, что кол уже затупился, но дела только начинаются, а не заканчивается. Казна требует жертв, а бессмертие – всего остального. Говорят, сегодня ты князь, а завтра просто мразь. Хотя, впрочем, и сосуществовать можно удачно. Пожары и грабежи. Кричит Марфа. На этом месте Суслов проснулся. Он сидел на заседании думы боярской, членом которой состоял. Штаны у него были мокрые от слез, а на дворе стоял мороз. Обсуждали посевную. Суслов зажмурился. Открыл глаза и понял – уцелел. Поднял руку – ему хотелось высказаться.