Posts of Евгений Фатеев об искусстве и не только

No text

No text

Команда Hot Singles посвятила арт-объект составу Уральского характера: Работа до талого, медь, сталь, стиль, в карман не за словом, а за потертой Е-картой, лицо недовольное, поведение небезразличное, в холод — в оперу, в тепло — в озеро, везде найти своих, везде стать своим, но остаться со своим Уральским кодом. Ищите на Уралмаше. Рядом со станцией метро «Уралмаш». Название: «Уральский код» Художник: Hot Singles in Your Area, г. Екатеринбург, Россия Адрес: пр-кт Космонавтов, 23 Фотограф: Евгений Комолов

Много говорят об уральской и особенно екатеринбургской идентичности. Разговоры это чаще всего весьма отвлеченные. Здесь про то, что важно, про гастрокод, про то, что мы едим. Уральскость...мы ее едим.

No text

No text

No text

Пятничный чайник. Декоративный комплект "Лимоны". 1960-е гг. Автор - Медведев Сергей Евстигнеевич. Фарфор, роспись надглазурная. Дулево. Сергиево-Посадский государственный историко-художественный музей-заповедник. #совгравюра #пятничныйчайник

No text

В романе привлекает и то, что я бы назвал «переходом Никанора». В общем-то история Никанора — это история дурака. Человека пылкого, банального, глуповатого, скованного сословными условностями. Чем-то его судьба напоминает злоключения еще одного классического дурака — Барри Линдона. Однако в третьей части Никанор вдруг превращается из дурака в плута. Литературоведы склонны объяснять эту метаморфозу тем, что писана она была другой рукой или вовсе стала поздним случайным вкраплением. Мне так не кажется. В этом превращении фиксируется как раз понятная и ожидаемая траектория. Порой видишь, что в самом написании этого текста происходит взросление и развитие самой русской литературы, самого русского языка. Роман стал уникальным ментальным портретом этого взросления, хотя создавался он долго — более десяти лет. Сам акт вылупления ловкого плута из яйца обычного романа воспитания и жизненной неудачи крайне примечателен. «Несчастный Никанор» — чрезвычайно значимый памятник русской словесности. Обретение романом автора должно было стать событием национального масштаба. Очень жаль, что оно осталось тихой радостью для крайне немногочисленного круга исследователей русской литературы XVIII века. Эпохальное издание книги в культовой академической серии «Литературные памятники» имело тираж 500 экземпляров. Всего. Интересно было бы сопоставить тиражи романа сейчас и в восемнадцатом столетии. Все чаще мне кажется, что мы сегодняшние «развиваемся» немного наоборот — куда-то обратно.

Назарьев Алексей. Несчастный Никанор. 1787-1789 гг. Именно в наши дни происходит таинство, даже мистерия обретения романом имени автора. Я всегда радуюсь этому, так как постоянно сталкиваюсь с какой-то хронической и уже почти патологической недономинированностью нашего наследия и вообще нашей культуры. Этим страдает не только история отечественной литературы, но и живописи, и музыки, и (особенно) дизайна. Да что там говорить! У нас есть образчики анонимного искусства русского авангарда — искусства гиперавторского, сверхтщеславного и честолюбивого. И когда хотя бы одну жертву извлекают из братской могилы русской анонимности, испытываешь огромное счастье. Прекрасный литературовед Татьяна Евгеньевна Автухович провела не просто исследование, а настоящее архивное расследование и определила автора. Им оказался Алексей Петрович Назарьев — межевщик, низовой сочинитель и поэт XVIII века. Хотя статус «низового сочинителя» теперь стоит пересмотреть, ведь он написал один из главнейших памятников русской до-словарной литературы. Роман публиковался буквально накануне исторической премьеры «Словаря Академии Российской». Этот труд стал и настоящим паспортом новорожденной имперской русской нации, и невероятной по величию филологической инженерией. Академики спроектировали идеальную текстовую машину, которой к тому же повезло: совсем скоро появился великий, божественный летчик-испытатель этого сверхзвукового аппарата — Пушкин. Я столь пафосен только ради точности. Наша широкая публика не очень понимает значение этого словаря, созданного кругом выдающихся русских интеллектуалов. Этот словарь на порядки значимее гораздо более известного словаря В. Даля, не учреждавшего, а скорее фиксировавшего языковой быт. Крайне символична дата выхода первого тома «Словаря Академии Российской» — 1789 год. Его смело можно рассматривать как Конституцию русского языка. «Несчастный Никанор» же является выдающимся памятником этому нашему дословарному языку — хаотичному, становящемуся, еще неуклюжему. Автор зафиксировал русскую речь в тот самый критический момент, когда она была невероятно пластичной, бурной, «непричёсанной», но уже отчаянно нуждалась в кодификации. Это снимок языка в естественной среде обитания, до того, как академические редакторы и цензоры хорошего вкуса начали отсекать просторечия, канцеляризмы и архаичные обороты. Читать роман сегодня — это как смотреть на неограненный алмаз, зная, что ювелирная мастерская Академии Российской уже открылась буквально на соседней улице. Книга читается вязко. Как и любой русский литературный текст XVIII века. Но вообще эта проза для сегодняшнего глаза и уха вполне читабельна. Стилистически она напоминает мемуары Андрея Болотова — там вообще много общего и похожего. Тогдашняя ментальность в романе словно сама себя разговаривает сквозь текст. Сам успех романа у публики объясняется его типичностью, подлинностью и, как сегодня говорят в креативной индустрии, «инсайтовостью». Роман обладает той самой дискурсивной скованностью, которая сегодня прочитывается как эдакая благородная литературная патина. Так и чувствуется, как автору приходится ворочать валуны только складывающейся русской литературной речи. В этой связи очень интересно сопоставить русское и европейское Просвещение. У нас язык Просвещения — только рождающийся, только нащупывающий возможности ясности и прозрачности, он еще полон языковых бабок-ёжек, духов и канцеляристских бесов. Наше Просвещение с языковой точки зрения куда интереснее европейского — гораздо более резвого, прозрачного, пустоватенького, вечно ускользающего, в котором разуму крайне трудно за что-то зацепиться. Наше Просвещение было сладостно-мучительной, яркой (хотя нами сегодняшними невероятно и необъяснимо недооцененной) родовой мукой великого дома бытия — великого русского языка. Оно разговаривает гулко, грузно, чудно, часто крайне многозначно, и это безумно интересно.

No text

No text

No text

No text

No text

No text

No text

No text

Пятничный чайник. Тут не совсем чайник. Я собрал замечательные осенние вещи от выдающегося мастера советского фаянса из Конаково Коковихина Николая Алексеевича (1936-2012). Они из разных наборов - "Осень" и "Бабье лето". Созданы они уже в 1980-е годы, но по духу и энергетике очень шестидесятнические. Все они из Тверской областной картинной галереи. #совфарфор #совфаянс #пятничныйчайник

Эта коллекция – собрание последних вещей последних людей, вещей, еще как обязательных к прочтению и пониманию, достойных усилия и работы, экономики и политэкономии памяти. Это собственно последние музейные, заслуживающие музеефикации и в принципе музеефицируемые вещи. Это те вещи, которых скоро больше не будет. Им на смену придут слепки и вариации вещной возможности. Мы уже живем в градиенте перехода к жизни в мире необязательных, ненадежных, не совсем настоящих вещей. Будут и уже появляются ситуативные вещи, вещный спам, вещная предельная кастомизация и индивидуализация.персонализация (здравствуй, грядущее индивидуальное искусство!). Вещность станет флюидной, текучей, обратимой, поправимой. Вещный мир перестанет нуждаться в музейном нотариате, удостоверении подлинности, реальности и даже настоящести. Пожалуй, более или менее музеефицированными будут вещи-реликвии. Но опять же чьи именно? Трудная судьба ждет вещи-ошибки, вещи-фейлы. «Ошибки» сотрутся в мистерии кастомного и индивидуального искусства. Современный мир не даст саму ошибку на откуп Судьбы, случайности, провидения. Поэтому спектакль ошибки будет не совсем настоящим. Коллекция Киркорова – фиксация и овеществление того прощального всплеска света, который испускают стразы, украшающие уходящий мир старых вещей. За коллекцией Киркорова наши музеи просто обязаны гоняться. На месте эрмитажников я бы методично и настойчиво обхаживал бы артиста, уговаривая его передать свою коллекцию в это великое музейное собрание. А теперь главный вопрос – достойна эта коллекция Эрмитажа? Ответ определенный и однозначный - безусловно да!

ФИЛИПП КИРКОРОВ КАК ВЫДАЮЩИЙСЯ КОЛЛЕКЦИОНЕР Вот если сегодня был бы жив Сергей Щукин, что бы он собирал? Напомню, в свое время, в аккурат дореволюционном и довоенном мире, он покупал самое радикальное и самое отмороженное европейское искусство. Именно благодаря ему (и еще Морозову) наши великие музеи, Эрмитаж и ГМИИ, обладают исключительными коллекциями Матисса, Гогена, Пикассо, Сезанна и других импрессионистов и постимпрессионистов. А что было бы сегодня? Что бы он коллекционировал сегодня? Вопрос абсолютно не праздный. Кстати, одно важное уточнение. Я имею ввиду обладание предметным, физическим, офлайновым, таким, которое можно потрогать руками, искусством. Так вот, что такое актуальное, на самом нерве и острие можно собирать сегодня? Худосочный, выродившийся и мгновенно уже устаревший и обратившийся (буквально) в мусор contemporary art? Я бы не советовал. Я понимаю, что сейчас вокруг этого откровенного надувательства наплодили кучу смешных и пошлых паразитов (дилеров, интерпретаторов, кураторов), которые пытаются развести дубоватых наших и не наших нуворишей, которые страстно желают «шоб как у людей», но даже эти несчастные счастливцы на ниве облапошивания своих сограждан тоже пообтесались и начали о чем-то таком подозревать. Уверен, Щукин на эту дешевку не купился бы. Вообще вся эта постмодернистская муть, архаика и хтонь отвратила бы его. Он был человеком витальным, жизнелюбивым, гимновым даже, любопытным, интересующимся. А коллекционировал бы он, пожалуй, самое актуальное сегодня материальное искусство – консюмер-арт, искусство на консюмеристской платформе, искусство потребления искусства. В наше время вещный дизайн, потребительские фреймы, чудеса и находки маркетинга – это тоже и прежде всего искусство, которое сразу же котируется, обладает особенной историей – историей волатильности, плавания капитализации, кардиограммой востребованности. Да, это искусство требует совсем по-другому звучащей истории искусства и даже искусствоведения, но такое обязательно появится, и далеко не обязательно, что оно будет создано людьми. Однако же именно это как раз и есть самое актуальное искусство. Уверен, Щукин покупал бы шкодные вещные дропы и кейсы, как эдакие дропы-перформансы, от MSCHF. Он покупал бы серии меченной «искусством» вещности вроде Bearbrick. Он бы. Благодаря своим ресурсам, проживал бы хайповые волны, по сути играл в малое или средних размеров инвестирование в вещное. Он играл бы в квестовое потребление серий и целостных коллекций. Он бы уже проживал собственное коллекционирование как вторую жизнь, фиксируя это проживание в медиа. Он был бы немного мета, над, за, но одновременно и внутри, понимая игровую природу всего этого. В итоге кто же сегодня один из актуальнейших и действительно находящихся на острие российских коллекционеров? Нужно признать, что это Филипп Киркоров. Из-за его чрезвычайной медийности даже широкая публика в общих чертах имеет представление о характере его коллекции. И это по-настоящему крутое и очень ценное (не только в монетарном смысле) собрание, которое совершенно точно не является памятником эксцентричности знаменитого поп-исполнителя, или его отражением его частного вкуса. Это в самом подлинном смысле коллекция, слепок, и драгоценная шкатулка, полная вещных грез последних людей, последних старых людей, последнего человечества. Эта коллекция – памятник тому последнему человечьему, что еще заслуживает овеществления. Это коллекция, которая фиксирует то вещное ожирение и ту вещную избыточность, - словом, то вещное барокко, которое уже скоро сядет на фитнесс и диету новой, нейро-, тотально цифровой эпохи. Эта коллекция – свидетельство ускорения пульса вещного мира, порождаемого последним человечеством.

No text

No text

No text

No text

No text

No text