Пользуясь методом глубокого психологического погружения, режиссер Роман Габриа снимает гриф секретности с пьесы Виктора Славкина «Взрослая дочь молодого человека», которая была закрыта для иных интерпретаций шедевром Анатолия Васильева. Материал в спектакле Театра наций освежился, дополнился некоторыми сюжетными изменениями, хотя и сократился до одноактовки.
Прошло время, и ситуация крушения идеалов 1950х теперь не воспринимается так остро, как в конце 1970х. Спектакль Анатолия Васильева говорил о капитуляции бунтарей в результате их старения и забытовления. Бунт оказывался лишь формой молодежного темперамента, приложением к быстро меняющемуся возрасту. Ценности, за каждый сантиметр которых нужно было сражаться и рисковать карьерой, теперь общепризнанны, а качество мечты снизилось из-за частичного снятия запрета на нее.
Спектакль 2026 года о другом. Он о чувстве расплаты за все действия, совершенные любой личностью. Если герои спектакля 1979 года экстатически танцевали, то герои 2026 года бьют друг другу морду. И даже если танцуют, то это танец не для себя, это танец против кого-то, это агрессивные конвульсии протеста, танцы на своем собственном трупе. Евгений Стычкин, играющий нового Бэмса, буквально заставляет своего героя поднять глаза и прямо смотреть в зрачки своего мучителя (немая сцена минуты на две – взаимный взгляд осмелевшего кролика и самоуверенного удава – шедевр актерской техники Стычкина и Виталия Коваленко/Ивченко). Это встреча раздавленного жизнью лузера-нищеброда и всадника с копьем, который до сих пор в седле. Похудевший Виталий Коваленко выглядит в спектакле вечноживущим красавцем-вампиром, румяным от чужой крови. И тот, и тот ощущают холодок расплаты. Дело сделано, а дальше время изменится, и надо как-то жить с катастрофой, которая более никогда не уйдет из сердца.
Но после армаггедона бывших, извивающихся на ковре как Лаокоон под змеями, после драки, которая со всех срывает маски, взрослых ждет суд детей. И если в спектакле 1979 года стиляги были сперва субъектами борьбы, а затем мишенью для своих отпрысков, которые не могут простить взрослым их конформизма, то в новой версии намечается возможность примирения, тихого диалога отца и дочери.
Софья Петрова играет трудного подростка, юродствующего в неуклонной линии протеста. Любой объект – одежда, лицо, прическа, способ перемещения, способ коммуникации, бытовые привычки - выявляет активное презрение к лживому, приспосабливающемуся миру взрослых. Петрова умеет играть отсутствие эмпатии – покерфейс по любому поводу. Этот мир не достоин траты минимальной эмоции. Экология сердца: экономность чувства.
И, тем не менее, Элла Куприянова в диалоге с отцом, потерявшим последний оплот – семью, жену, - на парадоксе чувствует солидарность с ним. Они оба беспомощные лузеры, все их семя от века до века будет чувствовать одно: ты обречен быть неудачником. И теперь дочь, орущая от беспомощности в окно как корова с полным выменем, видит в отце свою копию, свою тень. Я думала, что папа – враг, а он такой же мученик, как и я. Прикосновение, рука к ноге, нежность, взгляд, объятие. Солидарность в фатализме общей беды. Мы одной крови, я чувствую то же, что и ты, мы отзеркаливаем судьбы друг друга, и это навсегда, и это не изменить.