Посты канала устойчивые призраки вещей

Беда, когда радеть за что угодно начинают скорбные — скажем образованием, чтобы не сказать умом. Наше Всё, Александр Сергеевич увлёкся Байроном — и, пожалуйста, "Цыганы", "Бахчисарайский фонтан", "Кавказский пленник"; увлёкся, как весь мир, Вальтером Скоттом — и найдите что-нибудь более русское, чем "Капитанская дочка", сшитая ровно по выкройками шотландских романов, с Уэверли-Веверлея начиная; зачитался переложением мавританских сказок Ирвингом во французском переводе — нате "Золотого петушка"; далее везде, всё попробовал на зуб, районировал и успешно вырастил в зоне рискованного земледелия. С Пушкина заходить надо, чтобы и радетелям было ясно, о чём речь. Но так только и живёт живое, в постоянном взаимодействии с внешним миром. Если его колпаком накрыть и воздух откачать, оно сдохнет, научный факт. Книжки идите читать, радетели, образовательные передачи смотреть и слушать. А то у вас то антибиотики при малейшем насморке, то единороги не русские.

Без текста

Без текста

Без текста

Без текста

Без текста

Какой готический роман прочитать? Пускай решит кубик! Отправляйте в комментарии эмодзи 🎲 и смотрите на результат. А потом заглядывайте в Журнал — там вас ждет атмосферный текст литературоведа и переводчика Екатерины Ракитиной о готике 💜

Вы думали, уже всё? Нет, мы продолжаем праздновать!

#осеннее_ночное_радио прощается с вами до будущего сезона и оставляет вас в лучшей из возможных компаний — Франческо Кавалли, L'Ensemble Correspondances и Себастьен Досе, любовь моя, повелитель стихий. Эта запись "Каллисто" уже есть в сети, имейте в виду, ищите, оно того стоит. С тем и ухожу встречать праздник. Танцуют все!

Какое счастье, что он был, что читал в ковидном карантине шекспировские сонеты, что мы его слушали. Спасибо, сэр Патрик, вечная память.

Ноябрь всё ближе, на этой неделе #осеннее_ночное_радио завершит работу до будущей осени. А пока — нечто безоговорочно прекрасное и любимое. Мишель Ламбер, Vos Mépris Chaque Jour, обожаемая L'Arpeggiata и счастье наше, Филипп Жарусски. Воистину, в мучениях моих столько радости, что я бы умер от наслаждения, будь я счастливее.

Иногда снимаешь не то, что хотел, а то, что само захотело показаться. Охотничья Луна над Москвой, сегодня.

В честь столетия "Винни Пуха" Джим Бродбент читает Милна на ВВС4, и это настолько прекрасно, что #нельзяне Надеюсь, будет запись целиком.

"Не столько во сне, сколько в том бредовом состоянии, которое предшествует забытью, в особенности если перед тем я долго слушал музыку, я нахожу известное соответствие между цветами, звуками и запахами. Мне представляется, что все они одинаково таинственным образом произошли из светового луча и потому должны объединиться в чудесной гармонии. Особенно странную, волшебную власть имеет надо мною запах тёмно-красной гвоздики; я непроизвольно впадаю в мечтательное состояние и слышу словно издалека нарастающие и снова меркнущие звуки бассет-горна". Гофмановский капельмейстер Крейслер, впервые диагностированный синэстетик. А вы всё: Рембо, Набоков...

Море лишним не бывает. Светлогорск, вчера.

Кто хотел красивую афишу? Вот красивая афиша!

По-моему, в эту пятницу в середине октября вам совершенно необходимо увидеть Джереми Бретта в роли Дракулы в 1978 году. А то всё Холмс, Хо-оолмс...

Подумала тут, что не любить — по-настоящему, всерьёз — можно лишь то, что хорошо знаешь. Как и любить, впрочем: первая очарованность, влюблённость лишь чиркает спичкой в темноте, а уж что там осветится, что зажжётся, бог весть. Нелюбовь из незнания, не-знаю-и-знать-не-хочу, знаю заведомо, есть то самое заметённое под шкаф, от себя спрятанное, с чем лучше бы разобраться, пока возможно. Зажечь свет, при нём бабайки расточаются.

Итак, дорогие калининградцы, красивое объявление с картинкой будет, видимо, накануне лекции, а пока — вот.

Сегодня #осеннее_ночное_радио предлагает вашему вниманию канцонетту Coetaneo con gli astri из оперы нашего любимого Франческо Кавалли "Помпей Великий". Запись живая, это фрагмент спектакля на Байрёйтском фестивале. Постановку Макса Ценчича — он, как водится, сам поставил, сам и Помпея спел — ругали, это уже добрая традиция, ругать Ценчича за хулиганство на сцене, но мне этот венецианский карнавал кажется уместным, со всем площадным похабством и патетикой; барочная опера, чай, не высокое искусство. А уж Валерио Контальдо Митридатом и вовсе прекрасен. Ровесник звёзд, Время, которое всё завершает и учит различать "всегда" и "никогда", прилети окончить мои муки. Capella Mediterranea, за пультом обожаемый Леонардо Гарсия Аларкон.

Читатель недоумевает по поводу "Смерть и Любовь у них [англоговорящих] мужчины" во вступлении к предыдущей записи и даже возражает. Какыта-какыта, смерть женщина с косой!.. Ну такыта, в историкокультурном и языковом контексте, как всегда. Грамматического рода в английском давно нет, но в древнеанглийском слово deaþ было мужского рода, как и современное немецкое Tod, например, восходящее к тому же протогерманскому *dauthuz; и древнесаксонское doth, древнефризское dath, голландское dood, древневерхненемецкое tod, древненорвежское dauði, датское død, шведское död и готское dauus оттуда же. Но даже утратившая грамматический род Смерть персонифицируется в английском как пусть не мужчина в полном смысле слова, но мужская фигура: отчётливых половых признаков у скелета, часто с косой/серпом, песочными часами и крыльями, нет, а вот частичное совпадение с аллегорией Времени, тоже мужской фигуры, есть; опять же, Танатос, если мы о традиции. Смерть-женщина всегда оговаривается, Смерть-мужчина — по умолчанию. В религиозной лирике XIII века, пример из Carleton Brown, English Lyrics of the 13th Century, о том, что Смерть всех уравнивает: al he riueth an his streng. У Шекспира, сонет 18: Nor shall Death brag thou wander’st in his shade. У Китса, в "Оде соловью": I have been half in love with easeful Death, Call'd him soft names in many a mused rhyme. И так далее, всех не перечислишь. Устойчивое — Death himself, Love himself. Настолько, что, рассуждая о Death, be not proud Донна, все англоговорящие дружно пишут о Смерти у Донна he/his/him. Донн, между тем, говорит со Смертью, обращается к ней на ты, и местоимений третьего лица, которые позволили бы однозначно определить мальчик или девочка кто у него slave to fate, chance, kings, and desperate men, раб или рабыня. Вот это, я понимаю, контекст работает.

Столетие "Винни Пуха" — первая книга о нём вышла 14 октября 1926 года — пропустить, конечно, нельзя. Достанем по этому поводу старенькое, о переводах, вариациях на тему и вечном контексте.

Дорогие калининградцы, если у вас нет планов на вечер следующей среды, 21 октября, то, возможно, они у вас появятся. Следите за анонсами.

Сегодня #осеннее_ночное_радио выходит в эфир с арией из оперы Пьетро Торри "Исмена" Son rosignolo. Я соловей, печальный и одинокий, порхаю с ветки на ветку и нежно пою. Малена Эрнман, любимая L'Arpeggiata и, это важно, Элизабет Шамполион, флейта, и Давид Майораль, перкуссия.

Лет двадцать пять назад мой гениальный первокурсник, отвечая по билету о стиле гомеровских поэм, сказал, что эпитеты — это устойчивые призраки вещей; я уточнила, именно призраки. Род медиумического говорения, схождение самой поэзии в неприбранное бормотание троечника. Так много лет назывался мой ЖЖ, так теперь будет называться и этот канал. Нет, не попытка войти в ту же воду, просто возвращение к себе. И к оленю-трубачу из бревиария Рено де Бара, он теперь тут на картинке. Химере спасибо, дальше так.

По-моему, сегодня вам совершенно необходимо посмотреть на свободные машины Феликса Шарштайна. Они сейчас выставлены в Deutsches Museum, до 29 ноября. #нельзяне

Зима открывает подземный ящик, и достаёт холода и тьму, ветер становится настоящим, время настало служить ему, с тварей снаружи срывает листья, их суть обнажается дочерна, серо-стальная паучья истина, острых ветвей дремучая истина, тихая ночь их тёмного сна. Ветер и ветви поют согласно, вместе вцепляются в небосвод, нечто холодное и прекрасное встало, запело, пляшет, идёт. Небо встречает поднятым воротом шторм, оседлавший раннюю ночь, над распростёртым под ветром городом летние птицы стремятся прочь, в ближнее время если случится услышать крылья над головой - имей в виду, что это не птица, по крайней мере такая птица, что только вприглядку будет живой. Её глаза - как красные стёкла, кричит, как нож по кромке стекла, она устала, она промокла, но у неё здесь ещё дела. Так не мешай ей смотреть на запад, взглядом своим отражать закат, сети плести когтистыми лапами, чьи-то следы на земле искать, всему теплу на свете чужая, невидимым клювом стучит в окно, она мерцает, преображаясь, во что-то иное преображаясь, с подобными ей становясь одно. Их крик - сплетенье счастья и боли, кружатся в вихре, сходя с ума, И с каждой ночью их больше, больше, и с каждым утром ближе зима.

Вместо музыки нынче.

К предыдущему. У "Русалочки" Андерсена, собственно, нет финала — ни хорошего, ни плохого; о том, что она никакая не славянская русалка на ветвях сидит, а морская дева с рыбьим хвостом, havfrue, и привычный нам перевод смешивает понятия, сейчас не будем. Никакой сказочной окончательности, никакой даже окончательности классического романа — "дело ясное, герой романа должен жениться или умереть", как иронизировала умница Доротея Шлегель — Андерсен нам не даёт. Вот, заныли скрипки, заходил валами вагнеровский оркестр, грозный алый рассвет, нож в руках... и нет, разрешения не будет. Морская дева, стихийная сила, не заберёт то, что её по древнему праву — как забрала у Андерсена же дева Ледяная; впрочем, возможно, безымянный принц, в отличие от стрелка Руди, не так желанен стихии сам по себе, нет в нём ничего особенного. Но и проклятие небытия не сбудется, от морской пены отделится воздушное новое тело Русалочки, и для неё начнётся новое испытание. Долго ли муки сея будет? Слили финал, негодует потребитель.