SatiSpivakova

По случаю 100-летия Галины Вишневской публикую фрагмент письма, которое я по просьбе главного редактора «Татлера» Ксении Соловьевой написала в далеком 2012 году для журнала. И сегодня считаю этот текст наиболее точно передающим смысл моего отношения к Галине Павловне. 🤩…Дорогая, любимая Галина (пожалуй, впервые не добавляю Павловна)! Мстислав Леопольдович всегда настаивал, чтобы его называли Славой, вас же никому и в голову бы не пришло назвать без отчества и на «Ты». Вы так многому меня научили, а главное, уходя, преподали урок: никогда не откладывать на завтра необходимость сказать «люблю», даже если для этого надо побороть робость и гордыню. Я не успела сказать вам это в последний раз, все откладывала, все не решалась... После ухода вашего мужа пути наши не пересекались. Первая наша встреча — музыкальный круиз по Средиземному морю, 1989 год. Вы поднимаетесь по трапу теплохода, носящего имя французского летчика, «Мермоз», в шелковом комбинезоне с леопардовым принтом, на высоких каблуках, за вами Ростропович со спутницей-виолончелью, прильнувшей к его плечу. Потом были две недели — концерты, общение, экскурсии, завтраки, обеды, ночные посиделки. Помню, как небольшая группа русских артистов, сплотившихся вокруг вашей четы и к тому времени опустошившая все запасы еды, — где-то посреди Средиземного моря, между Турцией и Грецией — не в силах прервать поток воспоминаний и анекдотов, жаждала чего-нибудь еще выпить и закусить. Нашлась бутылка водки, и вы мечтательно сказали: «Эх, еще бы черного хлеба сюда, русского!.» Вы не могли знать, что у нас в каюте была коробочка сухарей. Каким деликатесом тогда показались эти сухарики, как пошли под водку! Я всегда преклонялась перед вами. Вы заметили меня с первой встречи и молча за мной наблюдали. Потом разрешили подойти поближе. В непростые годы моей парижской жизни, до и после рождения третьей дочери Анны, вы были рядом, вместо мамы. Слышу как сейчас ваш голос в телефонной трубке: «Приходи сегодня вечером, я приглашаю». Идти до вас пешком десять минут. Я долетала за шесть. Вы ненавидели косынки и срезали бирки с одежды («трут шею»), а когда я как-то раз заявилась к вам в длинной юбке, воскликнули: «Мать, зачем ты это напялила? Ну, вошли в моду длинные юбки — девки с кривыми ногами будут счастливы, но ты-то чего?» Однажды, придя к вам, я застала вас в приподнятом настроении... Вы без преамбул усадили меня в свой маленький кабинетик и надели мне наушники: «Слушай!» Это была «Аида», запись трансляции с давнишнего спектакля Большого театра, которую вы накануне получили. Ничего подобного я до того не слышала. Потом вы смущенно сказали: «Я сама не подозревала, что так пела!» Как правило, люди любят слушать комплименты — вы их избегали. Почему я, как и многие другие, стеснялась петь вам дифирамбы в лицо? Боялась взять фальшивую ноту? Или, может быть, слова теряли смысл после вечного стихотворения, посвященного вам Анной Ахматовой? Тридцатого сентября 1994 года вы в очередной раз позвали меня к себе. В те годы еще не было Центра оперного пения в Москве, вы часто и подолгу жили в Париже. Мы ели ваши фирменные блины и семгу домашнего копчения, пили потрясающее красное вино. Вы даже иногда баловались моими сигаретами Vogue. Наутро вы улетали куда-то, а я оставалась в Париже, на девятом месяце беременности. Когда я позвонила вам на следующее утро, первого октября, и на ваше раскатистое «Дааа? Алллооо?» сообщила, что родила дочь, то в вашем голосе была такая нежность! «Деточка, да как же это так, неожиданно, господи, как?» – и эта «деточка» навсегда осталась в памяти, как ваш «Вокализ» Рахманинова... Нежность! Неописуемая нежность была в вас, гордой и суровой на первый взгляд. И еще — несгибаемая сила воли. У Ахматовой есть такая строчка: «Теперь ты там, где знают всё». Верю, любимая Галина Павловна, вы там знаете, как сильно я люблю вас🤩

95 лет назад в Чистополе родилась София Губайдулина. Через год после рождения девочки семья девочки переехала в Казань, где она поступила в музыкальную школу № 1 им. Чайковского. С 1946 по 1949 год Губайдулина училась в казанской музыкальной гимназии по классу фортепиано, а с 1949 по 1954 год — в Казанской консерватории по классу композиции. Музыкальное обучение София Губайдулина продолжила в Московской консерватории — у Николая Пейко до 1959 года, а затем у Виссариона Шебалина до 1963 года. Пейко познакомил Губайдулину с композитором Дмитрием Шостаковичем. Для студентов-музыкантов того времени именно Шостакович, да еще Прокофьев были единственными реальными музыкальными гениями. Но Прокофьев умер в 1953 году. А Шостакович успел даже посмотреть ноты Губайдулиной. Кое-что поправил. Где-то похвалил. И сказал: «Я желаю вам идти вашим „неправильным“ путем». Она навсегда запомнила это его напутствие. В 1969–1970 годах София Асгатовна работала в Московской экспериментальной студии электронной музыки в Музее им. Скрябина. Губайдулина написала также музыку к 25 произведениям, среди которых великие «Вертикаль», «Маугли», «Человек и его птица», «Чучело». В середине 1970-х годов вместе с композиторами Виктором Суслиным и Вячеславом Артемовым Губайдулина основала «Астрею» — импровизационную группу народных инструментов. Изначально участники «Астреи» планировали только музицировать друг с другом, но потом стали и выступать. Они намеренно выбрали для игры те музыкальные инструменты, которыми не владели, — чтобы постичь саму логику рождения музыки. В 1969-1970 годах Губайдулина сотрудничала с Московской экспериментальной студией электронной музыки им. Скрябина. Там же работали Альфред Шнитке, Эдисон Денисов — коллеги и приятели Губайдулиной, будущие прославленные композиторы.  Однако Советский Союз относился ко всем этим экспериментам настороженно. Шнитке, Денисову, Артемову, Суслину, Дмитрию Смирнову, Елене Фирсовой и самой Губайдулиной часто говорили о незрелости их сочинений. Их вычеркивали из концертных программ. При отборе сочинений на концерты Союза композиторов их произведения отвергали без объяснений. Например, по поводу концерта для фагота и низких струнных Губайдулиной глава московского отделения Союза композиторов заявил, что «веточку надо рубить». В 1979 году на Шестом съезде Союза советских композиторов выступил Тихон Хренников, который на всю страну осудил некоторых композиторов за то, что они пишут «шумную грязь», «не связанную с реальной жизнью». Он по порядку перечислил тех, кто, по его мнению, не должен был представлять своей музыкой СССР. София Губайдулина в его списке шла шестой, — в течение ряда лет она не могла выступать на радио и телевидении. С 1991 композитор жила в Германии, в городке Аппен под Гамбургом, сохраняя российское гражданство. София Губайдулина крестилась в православной церкви, ее крестной стала пианистка Мария Юдина. Этот жизненный выбор во многом определил и творческий: Губайдулина была глубоко религиозным композитором. В 2000 году Губайдулина вместе с композиторами Тан Дуном, Освальдо Голиховым и Вольфгангом Римом получила заказ от Международной академии Баха в Штутгарте — написать произведение для проекта Passion 2000 в память об Иоганне Себастьяне Бахе. Четырем композиторам из разных стран предложили написать сочинение по одному из Евангелий. Губайдулина выбрала Евангелие от Иоанна и написала «Страсти по Иоанну». Затем она написала мистерию Johannes Ostern («Пасха по Иоанну»), заказанную Ганноверским радио. Эти два произведения вместе образуют «диптих» о смерти и воскресении Христа, крупнейшее произведение Губайдулиной. В 2003 году Губайдулина написала Am Rande des Abgrunds («На краю пропасти») для семи виолончелей и двух вотерфонов — инструментов, в резонаторах которых переливается вода, издавая звуки, отдаленно похожие на пение китов. Это произведение — пример попытки Губайдулиной выйти за рамки традиционного понимания оркестра. София Губайдулина умерла 13 марта 2025 года. После нее осталось больше 100 симфонических произведений. 

130 лет назад в Казани родился Евгений Шварц — драматург («Обыкновенное чудо», «Дракон», «Сказка о потерянном времени» и др.), журналист, сценарист и автор замечательных мемуаров «Телефонная книга», при составлении которых он использовал страницы своих тетрадей для создания­ почти 200 портретов современников. Мало кто знает о том, что у Шварца была одна болезненная особенность — автор не выносил печальных финалов. Ужас перед историями с плохим концом преследовал его с детства. В дневнике он пишет: «Я восхищался храбрым мальчиком, восхищался песенкой, читал спокойно и весело, — и вдруг Гаврош упал мертвым. Я пережил это как настоящее несчастье. „Дурак, дурак“, — ругался я. К кому это относилось? Ко всем. Ко мне за то, что я ошибся, считая, что Гаврош доживет до конца книги. К солдату, который застрелил его. К Гюго, который был так безжалостен, что не спас мальчика. С тех пор я пере­читывал книгу множество раз, но всегда пропуская сцену убийства Гавроша». Он вспоминал, как заткнул уши, не желая слушать сказку о Дюймовочке, будучи уверен, что она обречена. Родители этим пользовались: «Если я, к примеру, отказывался есть котлету, мама начинала рассказывать сказку, все герои которой попадали в безвыходное положение. „Доедай, а то все утонут“. И я доедал». Уже подростком прочитав «Войну и мир», Шварц опозорился, когда взрослые обнаружили, что он не знает, чем кончилась дуэль Пьера с Долоховым, как обычно пропустив все «опасные» места. Если в андерсеновской «Тени» Ученого казнят, то в вариации Шварца для отруб­ленной головы вдруг находится живая вода. И так было всегда. Он избегал безысходности даже в драме «Одна ночь», рассказывающей о блокадном Ленинграде. Небольшой фрагмент из «Обыкно­венного чуда», в котором Шварц вложил свой взгляд на «драматургию без боли» в слова героини Екатерины Васильевой, Эмилии.

Золотой состав» авторов журнала «Современник» в уникальный момент их профессионального единодушия: Сидят: Иван Гончаров, Иван Тургенев, Александр Дружинин, Александр Островский. Стоят (на заднем плане): Лев Толстой и Дмитрий Григорович. Съемка состоялась утром 15 февраля 1856 года в Санкт-Петербурге, в знаменитом фотоателье Сергея Левицкого на Невском проспекте. Инициатором выступил молодой Лев Толстой, только что вернувшийся с Крымской войны. Об атмосфере того дня мы узнаём благодаря дневниковой записи критика и писателя Александра Дружинина: «Утром по плану Толстого сошлись у Левицкого я, Тургенев, Григорович, Толстой, Островский, Гончаров. Утро в павильоне фотографическом, под кровлей, имело нечто интересное. Просматривали портреты свои и чужие, смеялись, беседовали и убивали время. Общая группа долго не давалась, наконец, удалась по желанию». Писателей собрала вместе не просто дружеская прогулка, а важнейшее событие в литературной жизни того времени. В феврале 1856 года они подписали «обязательное соглашение» — эксклюзивный четырехлетний контракт с журналом «Современник». По этому договору авторы обязывались публиковать все свои новые произведения исключительно в журнале Николая Некрасова. Сам Некрасов на съемке отсутствовал из-за болезни. #Интересное #Фотоальбом

Однажды в буфете, в перерыве «праздника искусств» где-то в провинции Лидия Русланова попросила певца и артиста Владимира Трошина: «Володь! Купи мне кофию и вон ту пирожную… Тока я жадная, денег не дам. Зато расскажу секрет». Трошин взял певице чашечку кофе, эклер. Она с аппетитом выпила, съела. И собралась уже было уходить. «Но как же секрет?», — не растерялся молодой коллега. «Ах, ну да! Володька, нот-то я не знаю!» Трошин широко улыбнулся: «А я-то всю жизнь мучаюсь, что не знаю нотной грамоты». Русланова даже пальцем погрозила: «Володька! Не вздумай ноты учить! Сразу хуже станешь петь!». Сегодня со дня рождения великой Руслановой исполняется 126 лет. 🙏 #МузыкальнаяТерапия #ДляНастроения