Посты канала Собиратель историй

Немного о российском опыте «временных ограничений».  Через два дня после большевистского переворота, 27 октября 1917 года (по старому стилю), был принят знаменитый Декрет «О Печати».  Он, в частности, предусматривал закрытие целого ряда «капиталистических» газет. При этом подчёркивался временный характер меры: как только «новый порядок упрочится», административные ограничения снимут, а для прессы установит полную свободу — но с ответственностью перед судом. Но на практике в первые же дни в Петрограде закрыли ряд оппозиционных газет («Речь», «День», «Русское слово» и другие).  Разразился скандал, и 4 ноября 1917 года этот вопрос вынесли на обсуждение ВЦИК. Против декрета выступили левые эсеры и часть большевиков. Большевик Юрий Ларин внёс резолюцию об отмене документа; её поддержали левые эсеры. Однако в итоге ВЦИК большинством голосов всё же принял резолюцию большевистской фракции. В принятом документе закрытие газет объясняли необходимостью лишить капиталистов — собственников типографий и бумаги — возможности единолично формировать общественное мнение.  В тот же день о выходе из правительства заявили нарком торговли и промышленности Виктор Ногин, нарком внутренних дел Алексей Рыков, нарком земледелия Владимир Милютин и нарком продовольствия Иван Теодорович. В своём заявлении они писали, что считают необходимым образование правительства из всех советских партий. Комиссары предупреждали: если этого не произойдёт, сохранится курс на «чисто большевистское правительство», которое, по их мнению, сможет удерживаться лишь «средствами политического террора».  Двадцать лет спустя их всех расстреляют - кроме Виктора Ногина, который умрет от язвы в 1924 году.  А «временные ограничения» так и не были сняты все 70 с лишним лет Советской власти. 

«Знаете, как я умру? Я приду после спектакля домой, надену пижаму, лягу в кровать, почитаю французский роман — и умру».  Так Николай Акимов говорил друзьям, и это предсказание оказалось пророческим:  6 сентября 1968 года, во время московских гастролей Театра Комедии, Акимова нашли в постели в номере гостиницы «Пекин». В руках у него был номер «Иностранной литературы», открытый на романе Жоржа Сименона.  Это были самые насыщенные и плодотворные годы его жизни: возвращение в театр, гастроли по СССР и Европе, а также новое хобби - фотоаппарат, с которым Акимов почти не расставался.  Но он помнил и другие времена… Его театральная карьера началась в 1935 году, когда молодой художник, сценограф и режиссёр возглавил ленинградский Театр сатиры и комедии, вскоре ставший просто Театром Комедии. Театр был на плохом счету у руководства  - «самый плохой театр в Ленинграде», как отрекомендовал его чиновник, пригласивший Акимова на эту должность. В успех особо не верили, но предложили попробовать «хотя бы отсрочить закрытие на сезон».  Он сделал чудо - за год превратил загибающийся театр в один из самых ярких и популярных в городе. Для этого театра Евгений Шварц написал «Тень» и «Дракона». Даже затейливую заглавную «К» в слове «Комедия» придумал сам Акимов — она до сих пор красуется на афишах и над входом на Невском. А 15 августа 1949 года грянул гром: Акимова сняли с должности. Драматург Самуил Алёшин вспоминал: Акимова обвиняли «в космополитизме, формализме, преклонении перед иностранщиной». Артисты, ещё недавно обожавшие его, на общем собрании вдруг признавались, что «еле его терпели». Договоры на постановки в других театрах расторгли, статьи сняли, набор книги остановили.  Жить стало не на что, и Акимов продал автомобиль и начал распродавать книги. И всё это время работал: рисовал для себя эскизы декораций к спектаклям, которые не удалось поставить, и писал портреты.  Но опала длилась не долго. В начале 1950-х его снова вызвали в Ленинград - спасать погибающий Новый театр, будущий Театр имени Ленсовета. А в 1956-м Акимова вернули в Театр Комедии, и первым спектаклем после возвращения стало «Обыкновенное чудо» Шварца.  В этот же период Акимов по-настоящему увлекается фотографией: «Обилие впечатлений в сжатый срок можно зафиксировать только при помощи фотоаппарата». Он снимает парижские кафе, гастроли театра в Италии, улицы Братиславы, портреты актеров… После смерти семья передала эти снимки агентству РОСФОТО. К 125-летию Акимова в Санкт-Петербурге откроется выставка «Архив Николая Акимова. Фотография как записная книжка», которая пройдет с 14 ноября по 17 января следующего года.  Адрес:  Санкт-Петербург, ул. Большая Морская, 35, второй этаж.  #Культпоход

Эта история началась в ГУЛАГе. Осенью 1948 года в лагерном пункте Ветлосян под Ухтой фельдшер из числа заключённых взял под опеку истощённого «доходягу» - двадцатиоднолетнего бывшего студента.  Тот стал отсыпаться днём, а по ночам рисовать. Так, по воспоминаниям, собранным литератором Евгением Перельмутером, завязалась эта многолетняя дружба, которая двадцать лет спустя превратилась  неформальный художественный кружок в Тарусе. А заодно оставила нам одну из наиболее известных серий лагерной графики.  Того самого лагерного фельдшера звали  Аркадий Штейнберг — бывший майор Красной армии, арестованный в 1944 году военной контрразведкой «Смерш» в Бухаресте и приговоренный к восьми годам лагерей. А доходягой-студентом был Борис Свешников, учившийся в Москве на художника. 9 февраля 1946 года его задержали прямо на улице и обвинили в антисоветской деятельности, после чего отправили на восемь лет в лагеря.  Первым вышел на свободу Аркадий Штейнберг - в мае 1952 года. Весной 1954‑го он поселился в Тарусе — в городке на Оке за «сто первым километром», вместе с сыновьями‑подростками Эдуардом и Борисом. Спустя несколько месяцев в тот же дом пришёл освобождённый Борис Свешников. Он отъедался, отогревался и вновь взялся за живопись, по которой тосковал все восемь лет заключения.  Какое‑то время Свешников жил в доме Штейнбергов, затем снимал комнату напротив. В 1957 году Штейнберг познакомил Свешникова с Константином Паустовским, и писатель помог художнику получить заказы Гослитиздата на книжные иллюстрации — к Гёте, Гофману, Андерсену. Вокруг этого дома и сложился тарусский круг неофициального искусства. В 1961 году в местном Доме культуры прошла выставка, которую сегодня называют «первой свободной выставкой современного искусства», а Эдуард Штейнберг со временем стал одним из заметных художников‑нонконформистов. Именно этим художникам и посвящена выставка «Территория свободы. Нонконформисты в Тарусе» в Музее AZ. На ней будут представлены более 70 произведений, в том числе Штейнберга и Свешникова. Выставка откроется 19 ноября и будет идти до 25 апреля 2027 года. Адрес: Москва,  ул. 2‑я Тверская‑Ямская. #культпоход

3 ноября 1936 года в республиканский Мадрид, к которому подходили войска генерала Франко, приехал канадский хирург-доброволец Норман Бетьюн. А через полтора месяца он создал одну из первых в мире передвижных служб переливания крови: кровь для раненых стали возить прямо к линии фронта. Бетьюну было 46 лет, он был известным в Монреале торакальным хирургом — специалистом по операциям на грудной клетке, и очень интересовался политикой. Когда в Испании вспыхнула гражданская война, он решил отправиться туда добровольцем; поездку организовал и оплатил Канадский комитет помощи испанской демократии, действовавший в Торонто. Бетьюн оставил место в монреальской больнице Сакре-Кёр и 24 октября отплыл в Европу. В осаждённом Мадриде выяснилось, что хирургов хватает, но раненые умирают от потери крови, не успев доехать до госпиталя. Бетьюн решил, что кровь надо везти к раненым, а не наоборот. Он отправился в Лондон, купил там фургон, холодильник и бутылки для хранения крови и в середине декабря открыл в Мадриде Канадскую службу переливания крови. Добровольцы-доноры сдавали кровь в центре города, а машины с бригадой развозили её по госпиталям и передовым пунктам. В мае 1937 года Бетьюн уехал из Испании, а в начале 1938-го отправился в Китай — хирургом в отряды китайских коммунистов, воевавших с японской армией. Там, в ноябре 1939 года, он умер от заражения крови: порезал палец во время операции. #NoPasaran90

На этой гравюре XIX века из нашей коллекции - самый настоящий былинный богатырь. Правда, не русский, а...испанский. Этот эпический герой освободительной войны испанского народа от владычества мавров, живший за 100 лет до Ильи Муромца, вошел в историю под именем Сид (El Cid Campeador), а его полное имя звучало как Родриго Диас де Вивар - от маленького городка Кинтанилья-Вивар возле Бургоса. Несмотря на образ бескомпромиссного борца за свободу Испании от мавров, в реальности Сид был наёмником и служил то у испанских королей Кастильи, то у эмиров захваченных маврами испанских провинций Севильи и Сарагосы. Тем не менее, Сид всё же стал героем испанской реконкисты (движения по освобождению Испании) благодаря своей борьбе против вторгшихся в Испанию в 1086 году войск альморавидов — религиозного исламского объединения, распространившегося на территории современных Марокко, Сенегала, Алжира и Португалии. Очень быстро альморавиды захватили всю Андалусию, но в 1089-1094 гг в ходе нескольких сражений Сид разгромил войска альморавидов, изгнал их из Андалузии и сам стал правителем Валенсии. Согласно легенде, свою последнюю битву Сид выиграл уже мёртвым: жена облачила погибшего от ран полководца в доспехи и усадила на коня, дабы он по-прежнему скакал впереди войска и воодушевлял солдат на победу. #Из_коллекции

Существуют такие вещи, от которых невольно сжимается сердце. Эта самодельная открытка - одно из множества писем, отправленных профессором Алексеем Вангенгеймом своей маленькой дочери Элеоноре из Соловецкого лагеря. Организатор и первый руководитель единой гидрометеорологической службы СССР, Вангенгейм был арестован в январе 1934 года по почти невероятному обвинению в шпионаже, вредительстве и составлении «заведомо ложных прогнозов погоды». Приговор — десять лет лагерей. Его дочери Элеоноре тогда ещё не исполнилось и четырёх лет. С Соловков Вангенгейм отправил жене, директору московской школы Варваре Кургузовой, 168 писем. Во многих была отдельная записка для «звёздочки» Эли: нарисованные цветными карандашами птицы и ягоды, загадки, засушенные листья, простые задачки по арифметике. Отец готовил дочь к школе, в которую не мог её отвести.  В письмах жене он был откровеннее. «Куда бы я ни посмотрел, о чём бы я ни подумал, всё представляется мне мрачным, тревожным, во многом безнадёжным, и только мой дом с моими любимыми и дорогими представляется мне ясным и радостным, той звездой, которая освещает путь», — писал он 18 февраля 1936 года. Он писал Сталину и в другие инстанции, добиваясь пересмотра дела, но ответа не получал.   Напротив: в октябре 1937 года особая тройка Управления НКВД по Ленинградской области вынесла ему новый приговор.  Он был расстрелян 3 ноября в Сандармохе среди 1111 заключённых Соловецкой тюрьмы. Семье ничего не сообщили. В 1939 году на запрос жены прокуратура ответила, что он «жив, работает» и переведён «в дальние лагеря без права переписки». В 1957-м Варваре Ивановне выдали документ о смерти мужа от перитонита. Правду о Сандармохе семья узнала только в 1990-е годы.  #Судьбы

В апреле 1896 года в Нижнем Новгороде случился скандал. В преддверии открытия Всероссийской промышленной и художественной выставки из главного зала Художественного отдела было решено вынести два огромных панно Михаила Врубеля: «Принцесса Грёза» и «Микула Селянинович», специально заказанных для этой выставки её главным меценатом Саввой Мамонтовым. Приговор творениям Врубеля вынес сам академик Альберт Бенуа, один из самых авторитетных художников и критиков той эпохи. Посетив Нижний Новгород и осмотрев подготовку Художественного зала к выставке, он отправил из Нижнего Новгорода в Петербург короткую убийственную телеграмму: «Панно Врубеля чудовищны, необходимо убрать, ждём жюри». Академик был не одинок в своей оценке: для людей, воспитанных на классической живописи, стиль Врубеля казался слишком резким, непривычным и даже вызывающим: яркие цвета, ломаные линии, особая напряжённая выразительность. Не удивительно, что комиссия Императорской академии художеств согласилась с Бенуа и постановила вынести панно Врубеля из залов выставки. Не помогло даже заступничество министра финансов Сергея Витте, который, собственно, и отвечал за выставку. Авторитет Императорской академии художеств был непререкаем. Но не для Саввы Мамонтова, который решил устроить для опальных панно Врубеля отдельный показ: прямо перед входом на выставку был возведён небольшой деревянный павильон, на вывеске которого значилось: «Выставка декоративных панно художника М. А. Врубеля, забракованных жюри Императорской академии художеств». Понятное дело, что уже одна эта вывески привлекла в павильон тысячи посетителей. Кстати, дописывать панно Врубелю помогали известные художники Василий Поленов и Константин Коровин. Сам Поленов писал жене: «Они так талантливы и интересны, что я не мог устоять». Сегодня «Принцесса Грёза» хранится в Третьяковской галерее, и любой желающий может её увидеть. А вот «Микула Селянинович» бесследно пропал — его до сих пор не нашли. О том, как выглядела эта былинная сцена (встреча князя‑воина Вольги Святославовича с богатырём‑пахарем Микулой), мы знаем лишь по сохранившимся эскизам Врубеля. Ещё один «след» этой композиции — майоликовый камин, который Врубель создал уже не красками, а глиной и глазурью. С 1890‑х годов Врубель увлечённо работал в гончарной мастерской Мамонтова, изучая тонкости керамики. Вместе с мастером Петром Ваулиным он подбирал особые составы глазурей. Их секретом был «восстановительный» обжиг: при нём глазурь начинала отливать металлическим блеском, будто поверхность мерцала. В 1898–1900 годах Врубель перенёс сюжет «Микулы» на камин: он собрал его из крупных фигурных плиток, а швы между ними не прятал, а сделал частью рисунка — так линии становились ещё выразительнее. Таких каминов сделали несколько, и один из них в 1900 году даже отправили на Всемирную выставку в Париже, где жюри, в отличие от петербургских академиков, присудило ему золотую медаль. Один из этих каминов «Встреча Вольги Святославовича с Микулой Селяниновичем» можно увидеть и сегодня - во Всероссийском музее декоративного искусства на выставке «Врубель. Рождение нового искусства», приуроченной к 170‑летию художника. Там же представлены и другие произведения художника: майоликовая «Египтянка», маска «Голова Фавна» -всего около 400 произведений. Адрес: Москва, ул. Делегатская, д. 3, стр. 1. Выставка продлится до 17 февраля 2027 года. #культпоход

«Сюда стекаются все крепостные. Это большая площадь с земляным полом и навесом от непогоды посередине. Рынок работает ежедневно в течение всего года. Самая оживленная торговля — по воскресеньям. Интерес тут такой. Тот, кому нужен работник, обозначает, в каких услугах нуждается и сколько он готов за них заплатить» - так описывал этот «рынок слуг» в Москве корреспондент британской газеты The Illustrated London News в августе 1856 года.  На этой гравюре из нашей коллекции даже взгляд коренного москвича не сразу узнает белокаменные Варварские ворота Китай-Города, возле которых некогда и раскинулся этот рынок. Английский корреспондент оказался в этом месте не случайно - в августе 1856 года в Москве проходили пышные торжества по случаю коронации вступившего на российский престол годом ранее императора Александра II. По традиции коронация собрала большое количество гостей, в том числе и зарубежных, среди которых было и немало корреспондентов крупнейших мировых газет. Один из таких корреспондентов  - а почти все они были заодно и художниками - после коронации решил прогуляться по первопрестольной, и оказался на большом поле за Варварскими воротами Китай-города. Увиденное там настолько поразило его, что он достал карандаш и сделал несколько очень детальных зарисовок того, что назвал «рынком слуг».  Заодно оставив нам детальное изображение того, как выглядела нынешние Старая площадь, Ильинский сквер и площадь у Варварских ворот в то время.  #Из_коллекции  #Москва

В конце августа 2019 года в башкирском селе Кушнаренково появился необычный приезжий. Ходил озираясь по селу, зачем-то внимательно осматривал кирпичные руины разрушенной «в лихие 90-е» усадьбы помещиков Топорниных, а затем зашел в музей местного сельскохозяйственного колледжа, где долго листал формуляры 1930-х годов с полустертыми именами посетителей библиотеки и названиями книг, которые те брали читать.  В этих записях почти столетней записи он искал одно имя - Кармен Пинедо. Но не нашел. Было много других - тоже испанских, но именно имя матери ему так и не попалось. Хотя он и сейчас уверен - она конечно же читала какие-то из этих книг. Эта история началась в 1937 году в испанском Бильбао. Под грохот фашистских бомбардировок простой местный рабочий-социалист принимает решение отправить трех своих дочерей в Советский Союз. Старшей из них, Кармен, всего тринадцать лет. На фоне Гражданской войны в Испании и под влиянием пропаганды жизнь в СССР представляется им раем.  Но рай длится недолго - 22 июня 1941 года  в их жизнь вновь приходит война. Осенью начинается эвакуация Москвы, и Исполком Коминтерна эвакуируют из Москвы в Уфу, где начинают свою работу редакции радиостанций, вещающих на оккупированные страны и территории СССР.  А в селе Кушнаренково, в 60 верстах от Уфы, в бывшей усадьбе Топорниных открывается Объединённая партийная школа Коминтерна. Здесь учились немцы, австрийцы, поляки, чехи, французы, итальянцы — но самой большой была именно испанская группа, человек тридцать–сорок.  Из Уфы к курсантам приезжали читать лекции первые лица мирового коммунистического движения: Георгий Димитров, Пальмиро Тольятти, Вильгельм Пик, Морис Торез, приезжала и Долорес Ибаррури. Одна местная жительница много лет спустя вспоминала митинг во дворе школы: «Мне было-то 13 лет, что я понимала в политике, но до сих пор помню, как ярко и зажигательно она говорила».  А ещё курсантов школы готовили к работе в глубоком тылу врага: многие из них впоследствии участвовали в подпольном сопротивлении в Германии, Франции, Польше, Югославии и других странах. Часто ценой своей жизни…  Возможно, Кармен Пинедо ждала та же миссия, но летом 1943 года Коминтерн распустили, школа в Кушнаренково закрылась. Уезжая, курсанты оставили свои книги библиотеке сельхозтехникума. После войны Кармен работала в аппарате испанской компартии помощницей Долорес Ибаррури, окончила Московский энергетический институт, переводила для испанской редакции «Московских новостей». Вышла замуж за литовца Юозаса Арлаускаса, и в 1957 году у них родился сын. «Я родился благодаря всемирным катастрофам, — скажет он потом. — Если бы не Гражданская война в Испании и Вторая мировая, мои родители не встретились бы». Сына назвали Альгисом. Через четверть века вся страна узнает его как обаятельного Костю Лукова из гайдаевского «Спортлото-82». А мама всю жизнь будет вспоминать Башкирию: как жила там, как училась, как дружила с деревенскими. В начале 1990-х Альгис уехал на её родину, в Бильбао, и его дети пошли в ту самую школу, где когда-то училась их бабушка. А в конце лета 2019 года Альгина пригласили в Уфу - в состав жюри кинофестиваля «Серебряный Акбузат». Тогда-то он и совершил поездку в Кушнаренково, по местам детства своей матери. А в 2025 году вернулся в эти места уже с камерой и съемочной группой.  Так появился документальный фильм «Дон Кихоты из Кушнаренково» — о матери Альгина, о её товарищах и о селе, где в разгар войны говорили на всех языках Европы. Премьера фильма состоится 11 ноября в конкурсе неигровых фильмов юбилейного XX Международного кинофестиваля «Русское зарубежье».  Показ пройдёт в Доме русского зарубежья имени А. И. Солженицына: Москва, Нижняя Радищевская улица, 2 (метро «Таганская»). Начало в 17:00. Вход свободный.  #Культпоход #Москва #NoPasaran90

Знаете ли вы, что такое коклюшки?  Если нет - то вам срочно нужно ехать в Кашин. А если знаете, то тем более. Заодно и старинные сколки увидите  - куда же без них? На одних коклюшках, как известно, в этом ремесле далеко не уедешь. Это древнее ремесло - плетение кружев на коклюшках - насчитывает не одну сотню лет. По легенде, в Калязинском уезде этот промысел появился в далеком 1654 году, когда во время эпидемии моровой язвы в Москве сюда, в Троицкий калязинский монастырь, переехала царица Мария Ильинична с мастерицами, которые и положили начало местной традиции плетения.  Коклюшки, похожие на изящные миниатюрные катушки, держат в себе не только нити, но и целую историю ремесла: на их шейку наматывают пряжу, а за утолщённые концы крепко держатся руки мастериц, снова и снова перекладывая пары нитей, чтобы из простых движений рождался сложный ажурный узор. Этот ритмичный перезвон коклюшек когда‑то был привычным фоном в домах Калязина, который в конце XIX века даже прозвали городом крахмала и кружев — тогда здесь трудились почти две тысячи кружевниц, и едва ли не в каждой семье умели плести тонкое, будто сотканное из воздуха, кружево. Но для того, чтобы вывести сложный узор, одной коклюшки мало. Для начала узор нужно выложить на сколках - нарисованной на листах бумаге разметке будущего узора, по точкам которых кружевница ставит булавки и ведёт нити. Часто для этих целей местные мастерицы использовали... деловые бумаги кашинских купцов. Так что для современного исследователя эти колки сегодня интересны с обеих сторон.  Сегодня увидеть всё это можно  на выставке «И звенят, звенят коклюшки…» в Кашинском краеведческом музее (г. Кашин, Бассейная площадь, 5). Здесь старинные сколки соседствуют с работами современных кружевниц, а золотое кружево Торжка — с накидками, юбками и косынками, в которых традиция обретает новое звучание. Дополняют картину фотопортреты жителей Тверской губернии XIX — начала XX века: кажется, будто эти люди вот‑вот заговорят и расскажут, какую роль играло кружево в их повседневной жизни. И если прислушаться, среди тишины музейных залов снова можно уловить тот самый тихий перезвон коклюшек — как шёпот ушедших эпох, бережно сохранённый в узорах. Музей открыт со среды по воскресенье с 10:00 до 18:00. Записаться на экскурсию можно по телефону 8 (48234) 2‑08‑76. Выставка открыта до 25 ноября #Культпоход

КИНА НЕ БУДЕТ? В 1912 году жители фабричного села Кузнецово очень гордились своим синематографом. Даже в уездной Корчеве его не было, а в маленьком Кузнецове - был. На кинопоказы сюда приезжали люди со всех окрестных уездов, а из Корчевы - духовой оркестр, развлекавший публику в антрактах. В наши дни это уникальное здание - последняя ещё сохранившаяся достопримечательность города Конаково. У него богатая биография - было оно и водонапорной башней, и "Народным домом", и рабочим театром. А ещё это - редкий памятник истории российского кинематографа: как-никак, первый в Тверской губернии стационарный сельский электротеатр, построенный и спроектированный именно для этих целей наследниками «фарфорового короля» России Матвея Сидоровича Кузнецова.  Увы, сегодня на карнизах этого здания проросли деревья; фасад, сложенный из безобжигового кирпича, трескается и местами грозит развалиться; разрушается верхняя площадка удивительной башни этого «замка», созданного фантазией инженера и архитектора Николая Потураева.  Ситуация парадоксальная: район, реализующий одну из самых успешных программ по развитию туризма (тот же Рэдиссон, акваппарк, речной порт с круизными лайнерами, а скоро - и собственная электричка до Москвы) не может спасти от разрушения те немногие сохранившиеся и еще не утерянные окончательно памятники старины, которые обычно как раз и составляют содержательную основу для внутреннего туризма.  Не сказать, чтобы история этого уникального - не только по предназначению, но и по технологии постройки - здания прошла мимо внимания областных властей: с 1999 года бывший синематограф  числится выявленным объектом культурного наследия «Народный дом» (приказ областного комитета по охране историко-культурного наследия № 68 от 30 декабря 1999 года), но в реестр памятников — ни регионального, ни федерального значения — так и не попал.  Тем временем, времени остается мало. Разрушающееся здание может легко перейти из предаварийного в аварийный статус. Трещины на фасаде, обрушившееся навершие башни требуют немедленных работ по консервации. Но у арендаторов - ДОСААФ - денег на такие работы нет. У администрации Конаково, по-видимому, тоже. В городе шепчутся, что окончательного обрушения памятника ждут не дождутся местные девелоперы, давно облюбовавшие этот видовой участок у реки Донховка. Теперь спасти старый синематограф может только внимание федеральных властей.  Ну или чудо, как это иногда случается. И будем надеяться, не только в кино. #Наследие #Тверская_губерния

В каталонском городе Льейда сегодня отмечают годовщину трагедии. 2 ноября 1937 года над этим городом, находившимся в руках республиканцев, появились девять итальянских бомбардировщиков, приступивших к ковровой бомбардировке города. Одна из бомб попала прямо в здание местного лицея (Liceu Escolar), где в тот момент шли занятия. От взрыва обрушилось крыло здания, в результате чего погибли около 50 школьников и учителей. Эта трагедия была, к сожалению, не единственной: в самом городе та же бомбардировка привела к сотням жертв среди населения. Последствия этого варварского налёта запечатлел фотокорреспондент Агусти Сентельес, который возвращался с Арагонского фронта в Барселону и сделал 70 снимков непосредственно с места трагедии. Негативы сохранились и сейчас находятся в архиве исторической памяти в Саламанке. А дату 2 ноября в городе отмечают как День памяти жертв Liceu Escolar. #NoPasaran90

На этом фото — легендарный самолёт H‑4 Hercules, известный как «Еловый гусь». Это уникальная «летающая лодка», существующая в единственном экземпляре. Её на протяжении нескольких лет Второй мировой войны создавал Говард Хьюз — американский миллионер, кинопродюсер и лётчик. Машина задумывалась как транспорт для перевозки войск через Атлантику: в разгар войны стране отчаянно требовались вместительные суда, способные пересекать океан. Из‑за острого дефицита алюминия фюзеляж пришлось делать из дерева. Отсюда и прозвище «Еловый гусь», придуманное газетчиками, — хотя на деле основным материалом была не ель, а берёза, обработанная по особой технологии. Конструкция получилась по-настоящему грандиозной: размах крыльев достигал 98 метров (сопоставимо с длиной футбольного поля!), а в движение самолёт приводили восемь мощных моторов. Над проектом трудилась огромная команда, и сам Хьюз контролировал буквально каждую деталь — его перфекционизм стал почти легендарным. Однако до конца войны H‑4 так и не поднялся в воздух. Проект сопровождали споры и критика: в Вашингтоне Хьюза обвиняли в затягивании сроков и растрате казённых средств. Чтобы доказать, что самолёт всё‑таки способен летать, 2 ноября 1947 года Хьюз лично сел за штурвал у Лонг‑Бича в Калифорнии. На борту находились механики и журналисты. После нескольких пробежек по воде на третьем заходе гигант оторвался от поверхности, поднялся примерно на 21 метр и пролетел около полутора километров — в воздухе он пробыл меньше минуты. Этот короткий полёт стал единственным в истории самолёта. Сегодня H‑4 Hercules можно увидеть в авиационном музее в Орегоне. #Фотография_с_историей

«В чьей голове может быть больше несообразностей, если не в Царской? О законы! Премудрость ваша часто бывает только в вашем слоге!» Трудно сказать, когда эта фраза звучала бы более возмутительно  - в наши дни или в XVIII веке. Но факт остается фактом - именно эту и множество не менее дерзких сентенций обнаружили читатели в произведении Александра Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву». Главным читателем была Екатерина II, окрестившая  автора «бунтовщиком, хуже Пугачева». Радищев был приговорён к казни за «покушение на государево здоровье» и измену.  В последний момент Екатерина II заменила казнь ссылкой. 2 ноября 1790 года Радищева, осужденного за сочинение , закованного в кандалы и без теплой одежды фельдъегери увезли из столицы в Сибирь - по язвительному замечанию императрицы, «оплакивать плачевную судьбу крестьянского состояния».  #Дата_с_историей

1 ноября 1974 года поэт и кинодраматург Геннадий Шпаликов приехал из Переделкина на Новодевичье кладбище, где в тот день открывали памятник режиссёру Михаилу Ромму. Стоял там неприкаянный, в чёрном плаще и длинном красном шарфе, не примыкая ни к одной компании. Занял денег у Григория Горина, купил две бутылки вина и вернулся в Переделкино. А утром 2 ноября Горин — врач по образованию — забрался с улицы на второй этаж дома творчества, разбил стекло и нашёл друга мёртвым: Шпаликов повесился на своём красном шарфе. Ему было 37 лет. По его сценариям сняты «Застава Ильича» Марлена Хуциева и «Я шагаю по Москве» Георгия Данелии, а на его стихи пела вся страна: «Ах, утону я в Западной Двине…», «Рио-рита, рио-рита…». К началу семидесятых всё оборачивается наоборот: сценарии лежат на столе («Причал», «Девочка Надя, чего тебе надо?», «Прыг-скок, обвалился потолок» — так и не снятые), жена, актриса Инна Гулая, ушла, он жил в безденежье возле пельменной в Сокольниках и шутил: «Если бы каждый, кто поёт мою песню, дал мне по рублю, я был бы миллионером». По воспоминаниям друзей, перед смертью он оставил записку: «Вовсе это не малодушие, — не могу я с вами больше жить. Не грустите. Устал я от вас. Даша, помни. Шпаликов». Даша — его дочь. На столе в комнате стояла недопитая бутылка «Цинандали» и лежала сберкнижка: на счету оставалось 57 копеек. Похоронили его 5 ноября, в дождь, на Ваганьковском кладбище — рядом с бабушкой, которая вязала ему тёплые носки. На памятнике высечены строки из его песни: «Страна не пожалеет обо мне, но обо мне товарищи заплачут».

Этот человек всю жизнь посвятил изучению права. Выпускник Императорского училища правоведения, он стал автором нескольких книг, работал главным юрисконсультом в Министерстве путей сообщения, дослужился до тайного советника. Но свой след в истории оставил не благодаря профессии, а из-за страсти, ставшей главным делом его жизни. Павел Викторович Деларов собирал живопись - и старых европейских мастеров, и русских художников - а также гравюры и предметы декоративно-прикладного искусства. В его собрании были картины Рембрандта, Брейгеля Младшего, Фрагонара, Буше, Брюллова, Венецианова, Кипренского. Всего к концу жизни число собранных им полотен приблизилось к цифре в две тысячи. Он написал книгу о картинной галерее Эрмитажа и речь к юбилею Брюллова, но составить каталог собственной коллекции руки у него так и не дошли. Единственное, как он отмечал свои вещи, был овальный владельческий штамп с надписью на французском языке «Коллекция картин Павла Деларова. Санкт-Петербург». Почти всё это богатство хранилось на двухэтажной деревянной даче в Павловске. Александр Бенуа, побывав там, вспоминал: «По количеству картин это был настоящий музей, но, боже мой, в каком неприглядном порядке всё это было размещено! И какая это была мешанина школ, эпох и достоинств». Картины висели в гостиной, в кабинете и в столовой, в спальнях и коридорах, над детскими кроватками и даже в уборной. Вторую часть коллекции Деларов держал в петербургской квартире на Фонтанке. Сам собиратель был под стать своей коллекции. Впервые Бенуа увидел его в Эрмитаже. Невысокий коренастый человек с густой рыжей бородой и рыжим клоком волос над высоким лбом стоял перед новыми приобретениями музея и громко, «с необыкновенной авторитетностью», их разносил и «вёл себя вызывающе дерзко». Бенуа описал его хранителю Эрмитажа Андрею Сомову, и тот вместе с помощником в один голос воскликнул: «Да это Деларов!»  Граф Валентин Зубов, основатель петербургского Института истории искусств, назвал его «русским Рабле XIX века». В зубовском институте Деларов успел прочитать три блестящие лекции о голландской живописи, после чего тяжело заболел. Его последние годы выдались тяжёлыми. Однажды из квартиры Деларова украли около сотни произведений. Похитителей нашли, но разбирательства подорвали здоровье коллекционера, и 20 февраля 1913 года он умер. Вскоре после его смерти вдова перевезла всё собрание в квартиру на Фонтанке и иногда приезжала проверить, всё ли на месте. Однажды она нашла квартиру пустой. Оказалось, что этажом выше поселился человек, который объяснил соседям, что служит на аукционе и потому будет то и дело приносить и уносить вещи. Ему в этом даже помогал дворник. Но на деле по ночам он спускался по чёрной лестнице в квартиру Деларова и выносил картины в ящиках для дров. После второй кражи вдова решила продать коллекцию. Парижские антиквары отобрали лучшее, и в апреле 1914 года, за несколько месяцев до войны, в Париже прошли торги «собрания его превосходительства покойного Поля Деларова, тайного советника Его Величества Императора Всероссийского».  Остальное распродавали в Петрограде: в феврале 1916 года Эрмитаж купил на аукционе 14 лотов, включая «Венеру и Адониса» Луки Камбьязо. Работы из этого собрания хранятся и в Русском музее, и в Пушкинском, и в музеях Вологды, Вятки, Екатеринбурга, Воронежа и Якутска. А одна доска с образом Христа много лет пролежала в фонде икон Государственного музея истории религии. Венецианскую живопись в ней разглядела главный научный сотрудник музея Юлия Рогова, а на обороте нашла тот самый овальный штамп Деларова. Теперь «Спасителя мира» датируют примерно 1510 годом и предположительно считают работой венецианца Алессандро Оливерио. И увидеть эту редчайшую работу теперь можно своими глазами - на выставке «Время собирать. Русские коллекционеры западноевропейского искусства». Экспозиция включает около 50 произведений из 13 частных собраний, от графа Григория Орлова до Павла Деларова.  Адрес: Санкт-Петербург, Почтамтская ул., 14. Можно не торопиться: выставка будет идти до 10 января 2027 года.

В ночь на 1 ноября 1961 года тело Сталина вынесли из Мавзолея. Сделали это тайно, закрыв Красную площадь под предлогом репетиции парада к 7 ноября. Никто из членов Политбюро не взял на себя ответственность за это решение: формально с просьбой о перемещении праха генсека к XXII съезду КПСС обратились рабочие Кировского и Невского машиностроительных заводов. Вопреки опасениям, новость о выносе тела Сталина из Мавзолея страна восприняла спокойно. Как и последовавшее через десять дней переименование города Сталинград в Волгоград. #Дата_с_историей

Совершенно верную мысль высказывает автор этого небольшого, но очень интересного паблика. Все эти разговоры про развитие, #городэтонемузей, про старое приходит на смену новому - от лукавого. И люди любят Лондон, Париж, Вену или Прагу не за широченные магистрали и высотные дома, а за сохраненные улочки, кварталы старинной застройки, которые прекрасно соседствуют с новым, а не заменяются им. Это кажется очевидным, но тот ко не для руководства строительного комплекса *** Город впишите сами - в принципе любой подойдет.

Наконец собрал очередную историю для проекта «Конаковский уезд» о калязинском священнике-бунтаре, в середине XIX века опубликовавшего за границей книгу об истинном положении российского сельского духовенства: с его нищетой, поборами и вынужденным заискиванием перед сильными мира сего. Книга ожидаемо вызвала страшный скандал: Синод подумывал сослать «клеветника» служить на Соловки, но будто бы вмешался сам император Александр II.  Сам священник при этом был вовсе не записной герой: трепетал, от книги отрекся, но обличать церковные порядки не отказался до самой смерти. Его не остановило даже временное лишение сана. Церковные власти, впрочем, все эти годы демонстрировали завидную терпимость: даже сана его лишили все на год, да и то из-за статьи, расхваливающей раскольников. В наше время судьба его, безусловно, сложилась бы иначе. О "неудобном батюшке" читайте здесь. #Читаем_с_МаленькиеИстории

Без текста

Без текста

Без текста

Без текста

Без текста

Друзья, найденные в Торжке средневековые белокаменные палаты (обозначенные как лабаз) и вся территория завода Каттербаха в Торжке приказом министра культуры Ольги Любимовой признана объектом культуры федерального значения. Сейчас идёт процесс перевода территории завода Каттербаха в федеральную собственность с последующей реставрацией. Напомню , что рядом находится ещё неизвестное белокаменное подземелье.

31 октября 1824 года (12 ноября по новому стилю) двадцатипятилетний Александр Пушкин написал из Михайловского одно из самых отчаянных писем в своей жизни. Адресатом был Василий Жуковский — старший друг, поэт, близкий к императорской семье, один из немногих людей, способных заступиться за опального автора перед властью. Летом 1824 года Пушкина уволили со службы и выслали из Одессы в псковское имение матери. Поводом стало перехваченное полицией частное письмо, где поэт признавался, что берёт «уроки чистого афеизма», то есть атеизма. В деревне ссыльный оказался под двойным надзором: за ним следил уездный предводитель дворянства Пещуров, а надзор за перепиской предложили взять на себя отцу поэта, Сергею Львовичу. Отец согласился. Дом, где Пушкин надеялся найти покой, превратился в продолжение полицейского ведомства. «Пещуров, назначенный за мною смотреть, имел бесстыдство предложить отцу моему должность распечатывать мою переписку, короче — быть моим шпионом», — пишет Пушкин. После тяжёлого объяснения отец объявил всему дому, что сын «его бил, хотел бить, замахнулся, мог прибить». Для ссыльного такое обвинение было опаснее любой ссоры: «Но чего же он хочет для меня с уголовным своим обвинением? рудников сибирских и лишения чести? спаси меня хоть крепостию, хоть Соловецким монастырем». И дальше, в приписке: «Доказывать по суду клевету отца для меня ужасно, а на меня и суда нет. Я hors la loi» — «вне закона». В конце октября Пушкин набросал и прошение псковскому губернатору Борису Адеркасу: просил ходатайствовать перед императором: «…да соизволит меня перевести в одну из своих крепостей». Это прошение, по-видимому, так и не было отправлено. Ссора улеглась сама собой: в ноябре родители уехали из Михайловского, и поэт остался в деревне почти один. Ссылка продлилась ещё почти два года, до сентября 1826-го, когда фельдъегерь доставил его в Москву к новому императору Николаю I. Именно в эти месяцы одиночества и надзора был написан «Борис Годунов». Пройдет время, и в 1839 году, уже после гибели поэта, его друг Нащокин будет позировать шведскому художнику Карлу Мазеру для самого знаменитого портрета Пушкина. На основе этого портрета советский мастер декоративно-прикладного искусства Исидор Фрих-Хар (1893-1978) выполнит статуэтку поэта, которая завоюет золотую медаль Всемирной Парижской выставки 1937 года. #Из_коллекции #Дата_с_Историей

Эта история началась в 1937 году в маленьком городке Кологрив.  На городском базаре к школьному учителю Александру Ладыженскому подошёл незнакомый мужчина и предупредил: «Александр Иваныч, уезжай, ты в списках!»  Учитель, разумеется, никуда не поехал. На нём держится вся школа, рассуждал он, и у него учатся дети тех, кто мог бы его арестовать, так как же они его возьмут? Но через несколько дней его арестовали и в том же году расстреляли. Эту историю Александру Солженицыну рассказала дочь учителя - Ольга, которой в 1937 году было пятнадцать лет. А писатель пересказал ее  в «Архипелаге ГУЛАГ».  В 1939 году Ольга с отличием окончила школу и поехала в Ленинград поступать на математико-механический факультет университета. Экзамены она сдала блестяще, но дочь «врага народа» в университет не взяли. Зато её приняли в педагогический институт имени М.Н.Покровского. Там Ольга успела проучиться два курса, а потом началась война, и из Ленинграда пришлось уехать. Весной 1942 года она вернулась в Кологрив, а осенью стала преподавать математику в той же школе, где когда-то работал её отец. Кроме работы, она бесплатно занималась на дому со всеми, кто хотел изучать математику. Мать одного из этих учеников, вернувшись в Москву, добилась, чтобы Ладыженскую вызвали в Московский университет. В конце октября 1943 года девушка, которую четыре года назад не приняли в Ленинграде, стала студенткой мехмата МГУ. Потом была научная карьера, которой хватило бы на несколько биографий. Больше полувека Ладыженская проработала в Ленинградском университете — том самом, куда её не пустили в 1939 году. Она стала академиком и одним из ведущих специалистов по уравнениям математической физики. В частности, она исследовала уравнения Навье — Стокса, которыми описывают движение вязкой жидкости. Российская академия наук присудила ей свою высшую награду — Большую золотую медаль имени Ломоносова. А ещё она дружила с Анной Ахматовой, уговорила её записать «Реквием» на магнитофон и много лет тайно хранила эту плёнку. Так поэма о жёнах и матерях арестованных сохранилась в авторском чтении благодаря дочери расстрелянного учителя. Сейчас о жизни Ольги Ладыженской рассказывает выставка «Учёные дамы. Наука без разрешения» в Музее Москвы. Её подготовили при поддержке Благотворительного фонда Владимира Потанина в партнёрстве с кинокомпанией Tigra Films. Выставка посвящена девяти исследовательницам прошлого, которые занимались наукой вопреки ограничениям своего времени.  Математический раздел выставки посвящён Софье Ковалевской и Ольге Ладыженской.  Адрес: Москва, Зубовский бульвар, 2, корпус 3.  Выставка работает до 10 ноября 2026 года.

30 октября 1938 года франкистские войска атаковали республиканские позиции на Сьерра‑де‑Кавальс — эта атака стала началом заключительной фазы битвы на Эбро. К тому моменту республиканцы уже четыре месяца удерживали плацдарм на правом берегу реки, но их резервы были истощены, а снабжение осложнено постоянными авиаударами и артобстрелами - франкисты захватили контроль над высотами Сьерра‑де‑Кавальс, что позволяло им простреливать подступы к переправам и изолировать республиканские части. 11 ноября франкисты заняли стратегический перекрёсток Кампосинес, лишив республиканцев свободы манёвра и доступа к ключевым дорогам, а 16 ноября, после 115 дней боёв, последние республиканские части переправились обратно через Эбро. Итоги битвы оказались решающими для хода Гражданской войны: республиканцы понесли невосполнимые потери, их боевой дух и международная поддержка заметно ослабли. Их поражение было не за горами. #NoPasaran90

Сначала хочется убрать у него рюмку. Потом спросить: малыш, что случилось? Мальчик на этой старинной тарелке из нашей коллекции так невесело смотрит перед собой, что застольная шутка над его головой кажется просто идиотской и уж точно не новогодней.    «Первая рюмка коломъ, вторая соколомъ!»  Видимо, тут нам полагается улыбнуться: маленький человек примеряет взрослые привычки. Но он играет свою роль с такой серьёзностью, что улыбаться вовсе не хочется.  Перед нами  - еще фаянсовая тарелка с композицией по рисунку Елизаветы Бём. Волнистый край, широкий рельефный борт, красновато-коричневая краска, светлеющая к молочно-белой середине. Всё это обрамляет маленькую сцену: стол, рюмка в детской руке, ещё одна рядом, тёмный ковш. На обороте тарелки зелёное печатное клеймо Товарищества М. С. Кузнецова с двуглавым орлом. Такой тип марки позволяет датировать фаянсовую основу 1889–1917 годами. Судя по монограмме  М.О.Ф в складках рубашки мальчика, тарелка, вероятнее всего, была выпущена на Тверской фабрике М.С.Кузнецова в сельце Кузнецово Тверской губернии.  Для Елизаветы Бём деревенские дети были не просто удобными персонажами для красивых картинок. Отправляясь летом в родовое имение в Ярославской губернии или к знакомым под Тосно, она брала подарки для крестьянок и ребят: платки, игрушки, ленты. Дети знали её и называли «Бёмихой». Подруга художницы, писательница Софья Лаврентьева, вспоминала, как после раздачи подарков начиналось рисование и ребята охотно позировали. Эта подробность многое меняет: перед художницей сидела не безымянная «натура», а знакомый ребёнок, которому уже подарили игрушку, с которым поговорили и которого теперь попросили немного посидеть спокойно. Был ли у мальчика с рюмкой такой живой прообраз, мы не знаем. И уж тем более не знаем, что означает его задумчивость: неловкость перед непривычным занятием, старательное подражание старшим или настроение, которое зритель сам приписывает нарисованному лицу. Застольные поговорки Бём любила и использовала не только в детских сюжетах. Для Дятьковской хрустальной фабрики она создала набор из тёмно-зелёного стекла с фантастическими существами и надписями о выпивке. Там шутка была вполне откровенной: «Пей, пей, увидишь чертей». Но на нашей тарелке вместо чертей оказался ребёнок, и тот же народный юмор зазвучал совсем иначе. Поговорка на тарелке словно подбадривает мальчика: пей, дальше будет легче. Но он, кажется, вовсе не настроен поскорее удостовериться в правдивости этого обещания. Будто ждёт чего-то, что может произойти - а тогда и напиваться будет не нужно. Но что же это, как можно помочь мальчику  - догадываться об этом художница предоставляет уже зрителю. В этом и заключается её гений.  #Из_коллекции https://little-histories.org/2026/10/1890_byom_plate_kuznetsov/

#Фотографиясисторией 30 октября 1918 года. Передвижная ремонтная мастерская 8-го Шотландского санитарного автоконвоя в ходе стодневного наступления союзников в городке Левард (Франция). Имперский Музей Войны в Лондоне.