Кто упоминает Культурный осадок 📚🍷

Без текста

Петр Чайковский и Надежда фон Мекк: 1200 писем и одна случайная встреча В человеческих отношениях существует проверенная временем закономерность: люди знакомятся, влюбляются, пытаются жить вместе, постепенно разочаровываются и расходятся, с трудом деля нажитое и общих знакомых. За полтора века до изобретения социальных сетей двое жителей Российской империи создали собственный формат отношений на расстоянии. Её звали Надежда фон Мекк. Она была богатейшей вдовой железнодорожного магната, внучатой племянницей того самого Григория Потемкина-Таврического, мультимиллионершей, матерью одиннадцати детей, властной женщиной и страстной поклонницей музыки. Его звали Петр Чайковский. Гениальный, вечно рефлексирующий, катастрофически бедный и эмоционально израненный композитор. В 1876 году 36-летний Чайковский находился в состоянии, близком к нервному срыву: он терпел бездарных студентов, тонул в мелких долгах и безуспешно пытался справиться со своими внутренними демонами. Узнав о бедственном положении композитора, фон Мекк сделала ему предложение, от которого в XIX веке отказываться было просто неприлично. Она назначила Чайковскому ежегодную субсидию в шесть тысяч рублей. Чтобы вы понимали масштаб: на эти деньги в тогдашней России можно было купить небольшую деревню вместе с избами, коровами и крестьянами. Чайковский смог немедленно бросить ненавистную консерваторию и уехать в Италию - писать свои главные шедевры: Четвертую симфонию (посвященную ей) и оперу «Евгений Онегин». Но при этом было одно строжайшее условие: они никогда, ни при каких обстоятельствах не должны встречаться лично. Так началась эта невероятная история. За тринадцать лет они написали друг другу больше 1200 писем. На бумаге они признавались друг другу в любви, делились страхами и переживаниями, обсуждали устройство Вселенной, партитуры и вкусы к вину. Для Чайковского фон Мекк стала «невидимым ангелом-хранителем», для неё он был «неземным гением». Это была абсолютная духовная близость, очищенная от риска увидеть друг друга в мятом халате за утренним чаем. Они выстраивали свои маршруты так, чтобы жить в одних городах или останавливаться в одном имении (фон Мекк отдавала композитору свою усадьбу Браилов на Украине, предварительно уезжая оттуда на весь сезон), но строго в разное время. В доме для Чайковского оставляли заведённые часы, свежие цветы, лучшие вина, но самой хозяйки там не было. Казалось, система идеальна. Если бы не один случай… Однажды летом в Браилове произошла накладка в расписании. Чайковский пошёл гулять по лесной аллее, а Надежда Филаретовна неожиданно решила выехать на прогулку в открытом экипаже. Они встретились на узкой дорожке. В упор. В метре друг от друга. Карета и пешеход замерли на несколько секунд. Чайковский вжал голову в плечи, бледнея и судорожно сжимая шляпу. Надежда Филаретовна от неожиданности покраснела, застыла и уставилась в противоположную сторону. Сгоравший от стыда Чайковский молча отвесил неуклюжий поклон, фон Мекк едва заметно кивнула, после чего приказала кучеру гнать прочь с этой злосчастной аллеи. Оба они потом долго извинялись за эту случайную встречу в письмах, уверяя друг друга, что «ничего не заметили». Но в скором времени почтальон принёс письмо. Надежда Филаретовна писала, что разорена: «Денег больше не будет. Прощайте, не забывайте». Чайковский к тому времени уже был богат и знаменит. Деньги ему были не нужны. Он ответил сразу: «Бог с ними, с деньгами, - давайте просто продолжать писать друг другу». Отправил. Ждал. Тишина. Ещё письмо. Тишина. Разорения не было - это он узнал потом. Было что-то другое. Болезнь, подозрения, чья-то подлая подсказка. Никто точно не знает. Он до последнего дня повторял одно и то же, тихо и обиженно: «Она меня бросила». Так не говорят о меценате. Так говорят о женщине, с которой прожил жизнь… Он умер в октябре 1893-го. Она - через два месяца. Культурный осадок 📚🍷 Подпишись, я буду рад тебе.

Без текста

Без текста

Петр Чайковский и Надежда фон Мекк: 1200 писем и одна случайная встреча В человеческих отношениях существует проверенная временем закономерность: люди знакомятся, влюбляются, пытаются жить вместе, постепенно разочаровываются и расходятся, с трудом деля нажитое и общих знакомых. За полтора века до изобретения социальных сетей двое жителей Российской империи создали собственный формат отношений на расстоянии. Её звали Надежда фон Мекк. Она была богатейшей вдовой железнодорожного магната, внучатой племянницей того самого Григория Потемкина-Таврического, мультимиллионершей, матерью одиннадцати детей, властной женщиной и страстной поклонницей музыки. Его звали Петр Чайковский. Гениальный, вечно рефлексирующий, катастрофически бедный и эмоционально израненный композитор. В 1876 году 36-летний Чайковский находился в состоянии, близком к нервному срыву: он терпел бездарных студентов, тонул в мелких долгах и безуспешно пытался справиться со своими внутренними демонами. Узнав о бедственном положении композитора, фон Мекк сделала ему предложение, от которого в XIX веке отказываться было просто неприлично. Она назначила Чайковскому ежегодную субсидию в шесть тысяч рублей. Чтобы вы понимали масштаб: на эти деньги в тогдашней России можно было купить небольшую деревню вместе с избами, коровами и крестьянами. Чайковский смог немедленно бросить ненавистную консерваторию и уехать в Италию - писать свои главные шедевры: Четвертую симфонию (посвященную ей) и оперу «Евгений Онегин». Но при этом было одно строжайшее условие: они никогда, ни при каких обстоятельствах не должны встречаться лично. Так началась эта невероятная история. За тринадцать лет они написали друг другу больше 1200 писем. На бумаге они признавались друг другу в любви, делились страхами и переживаниями, обсуждали устройство Вселенной, партитуры и вкусы к вину. Для Чайковского фон Мекк стала «невидимым ангелом-хранителем», для неё он был «неземным гением». Это была абсолютная духовная близость, очищенная от риска увидеть друг друга в мятом халате за утренним чаем. Они выстраивали свои маршруты так, чтобы жить в одних городах или останавливаться в одном имении (фон Мекк отдавала композитору свою усадьбу Браилов на Украине, предварительно уезжая оттуда на весь сезон), но строго в разное время. В доме для Чайковского оставляли заведённые часы, свежие цветы, лучшие вина, но самой хозяйки там не было. Казалось, система идеальна. Если бы не один случай… Однажды летом в Браилове произошла накладка в расписании. Чайковский пошёл гулять по лесной аллее, а Надежда Филаретовна неожиданно решила выехать на прогулку в открытом экипаже. Они встретились на узкой дорожке. В упор. В метре друг от друга. Карета и пешеход замерли на несколько секунд. Чайковский вжал голову в плечи, бледнея и судорожно сжимая шляпу. Надежда Филаретовна от неожиданности покраснела, застыла и уставилась в противоположную сторону. Сгоравший от стыда Чайковский молча отвесил неуклюжий поклон, фон Мекк едва заметно кивнула, после чего приказала кучеру гнать прочь с этой злосчастной аллеи. Оба они потом долго извинялись за эту случайную встречу в письмах, уверяя друг друга, что «ничего не заметили». Но в скором времени почтальон принёс письмо. Надежда Филаретовна писала, что разорена: «Денег больше не будет. Прощайте, не забывайте». Чайковский к тому времени уже был богат и знаменит. Деньги ему были не нужны. Он ответил сразу: «Бог с ними, с деньгами, - давайте просто продолжать писать друг другу». Отправил. Ждал. Тишина. Ещё письмо. Тишина. Разорения не было - это он узнал потом. Было что-то другое. Болезнь, подозрения, чья-то подлая подсказка. Никто точно не знает. Он до последнего дня повторял одно и то же, тихо и обиженно: «Она меня бросила». Так не говорят о меценате. Так говорят о женщине, с которой прожил жизнь… Он умер в октябре 1893-го. Она - через два месяца. Культурный осадок 📚🍷 Подпишись, я буду рад тебе.

Потерянная калоша, или как Гумилёв и Волошин искали смерть на Чёрной речке В ноябре 1909 года петербургская богема сходила с ума от очередной изысканной мистификации. В журнале «Аполлон» появились стихи загадочной поэтессы Черубины де Габриак. Стихи были пылкие, темпераментные и пахли испанской страстью. Мэтры завистливо аплодировали, критики писали восторженные статьи, а юноши мечтали увидеть эту загадочную испанскую красавицу, живущую (судя по содержанию её произведений) под строгим присмотром дяди-иезуита. В реальности же за испанским псевдонимом пряталась скромная, полноватая учительница словесности Елизавета Дмитриева. А весь этот увлекательный обман с литературными масками от начала до конца придумал её друг, поэт Максимилиан Волошин - человек монументальных размеров, с львиной гривой, любивший ходить по Коктебелю в греческом хитоне и сандалиях на босу ногу. Все было прекрасно, пока в этот хрупкий мир поэтической фантазии не вмешался Николай Гумилёв - литератор, охотник и человек запредельного тщеславия. У Гумилёва с Елизаветой Дмитриевой до этой истории был недолгий и сложный роман. Узнав, что скромная Лиля превратилась в главную сенсацию Петербурга, да еще и при активном участии Волошина, Гумилёв почувствовал себя глубоко уязвленным. В мастерской художника Головина Гумилёв позволил себе пару крайне неосторожных высказываний в адрес Дмитриевой - в духе гусара в разгар кутежа. Волошин, считавший себя полноправным защитником дамы, подошел к Гумилёву и с размаху влепил ему пощечину. От удара Волошина - человека комплекции дубового буфета - Гумилёв едва удержался на ногах. Назначение дуэли стало неминуемым. Местом поединка выбрали Чёрную речку. Выбор был, конечно, сделан с вопиющей литературной бестактностью: именно там за 72 года до этого смертельно ранили Пушкина. А символисты просто обожали такие исторические рифмы. В день дуэли, 22 ноября, Петербург завалило мокрым, липким снегом. Секундантами выступали поэт Алексей Толстой и шахматист Зноско-Боровский. Где-то рядом мёрз поэт Михаил Кузмин. Компания, прямо скажем, специфическая. Гумилёв переживал за соблюдение дворянского кодекса, Кузмин дрожал в тонком пальто, а Толстой с интересом рассматривал футляр со старинными дуэльными пистолетами. Надо признать, что всё пошло наперекосяк с первых минут. Приехав на Чёрную речку, дуэлянты отпустили извозчиков, и тут же произошёл первый казус: Волошин, привыкший ходить босиком по крымским камням, надел на дуэль огромные резиновые калоши. При первом же шаге к барьеру одна калоша завязла в сыром снегу и сползла с ноги. Вместо того чтобы сурово смотреть в глаза смертельному врагу, Волошин остановился, неуклюже нагнулся и начал шарить руками в снегу, бормоча: «Господа, подождите. Я потерял калошу. Без неё у меня мгновенно промокнут ноги...» Гумилёв, стоявший у противоположного барьера, с презрением наблюдал, как его соперник копошится в поисках обуви. Наконец калошу кое-как отрыли и надели. Противников развели на 15 шагов. Алексей Толстой скомандовал: «Сходитесь!». Гумилёв поднял пистолет, выстрелил первым - и промахнулся. Настала очередь Волошина. Он поднял тяжелый ствол, прицелился, нажал на спуск - и раздался сухой, невнятный щелчок. Осечка. По кодексу требовалось взвести курок заново. Повторный нажим - снова осечка! Волошин вздохнул и печально произнёс: «По-моему, этот пистолет вообще не работает…» Секунданты бросились разглядывать оружие, ругаться на морозе и спорить, считается ли осечка за выстрел. А Кузмин стучал зубами от холода и предлагал немедленно ехать в ресторан «Вена» пить коньяк, пока они все тут не умерли от воспаления легких. Волошин отказался стрелять в третий раз, заявив, что для ноябрьского утра оба дуэлянта и так уже предостаточно рисковали жизнью. Они так и не пожали друг другу рук, разойдясь врагами на долгие годы, но по крайней мере живыми. Тайна Черубины де Габриак вскоре раскрылась, а сама Елизавета Дмитриева спустя пару лет вышла замуж за скромного инженера-геолога, оставив поэтов наедине с их амбициями и калошами. Культурный осадок 📚🍷 Подпишись, я буду рад тебе.

Без текста

Без текста

Без текста

Без текста

«Двенадцать стульев» купца Стахеева   Сложно придумать явление, которое меняло бы жизнь общества быстрее и беспощаднее, чем революция. Вчера у тебя были чайные плантации, заводы и особняки, а сегодня тебе объявляют, что ты классовый враг и должен немедленно освободить помещение.   Купец первой гильдии Николай Дмитриевич Стахеев классовым врагом быть не планировал. Он планировал жить долго, пить херес и с удовольствием тратить деньги. Денег у него было столько, что даже московские миллионеры смотрели на него с почтительной грустью: золотоносные жилы в Сибири, чайные плантации, доходные дома. На Новой Басманной улице в Москве он выстроил себе такой дворец с мрамором и витражами, что в нём впору было проводить экскурсии на тему «Как не стыдно так жить?», а в одном из его домов на Лубянском проезде позже жил Владимир Маяковский, писавший оттуда стихи о гибели буржуазии.   И всё бы хорошо, но у Николая Дмитриевича имелась одна пагубная страсть - он был азартен. Каждую зиму купец отправлялся в Монте-Карло и спускал в казино суммы, сопоставимые с годовым бюджетом небольшого европейского государства.   А потом грянул 1917 год, и большевики отобрали у Стахеева всё, включая заводы, доходные дома, нефтяные месторождения и особняк на Басманной. Бывший олигарх еле сбежал во Францию без гроша в кармане. Но оказавшись в Ницце, он не растерялся и пошел прямо в директорат казино Монте-Карло. Администрация игорного дома, помня, с какой фантастической легкостью русский магнат просадил у них около пятнадцати миллионов золотых рублей, проявила неожиданное сочувствие. За прошлые «заслуги» Стахееву бесплатно предоставили роскошную квартиру и назначили пожизненную пенсию.   Но в 1918 году пенсионных денег Стахееву показалось мало. И купец решился на аферу, достойную приключенческого романа. Он тайно по поддельным документам пересёк границу и приехал в голодную, кишащую чекистами Москву. Цель была конкретной: пробраться в тот самый особняк на Басманной и достать из тайника в стене замурованные бриллианты, ценные бумаги и золото на несколько миллионов рублей.   Ночью Стахеев пробрался в особняк, достал инструмент и... был немедленно схвачен отрядом НКВД. Купца скрутили и привели лично к Дзержинскому.   В кабинете на Лубянке пожилой джентльмен с аристократическими манерами не стушевался и спокойно предложил Феликсу Эдмундовичу сделку: «Вы даете мне право выехать во Францию, а я рассказываю, где спрятаны ценности». Железный Феликс подумал, оценил стоимость драгоценностей и согласился. Стахеева под конвоем довезли до границы и выставили из РСФСР. А на реализованные купеческие сокровища советская власть построила в Москве Центральный дом культуры железнодорожников (ЦДКЖ) на Комсомольской площади.   Поделюсь фактом из собственной биографии. Я живу практически через дорогу от ЦДКЖ. Годами хожу мимо этого здания, а однажды даже довелось быть автором сценария спектакля, который был поставлен на его исторической сцене. Я знал там каждый угол - от служебного входа до гримерки. Но никогда и в голову не приходило, что подмостки, на которых десятилетиями выступали народные артисты, буквально выросли из замурованных в стену бриллиантов.   Но вернемся к делу.   В газете этих самых железнодорожников - «Гудок» - работали два молодых фельетониста: Илья Ильф и Евгений Петров. Услышав от строителей клуба фантастическую историю про старого богача, вернувшегося за своим золотом в национализированный дом, они переглянулись и поняли: «Вот оно!». Так Николай Стахеев превратился в Ипполита Матвеевича Воробьянинова (Кису), а его тайник перекочевал в заветный ореховый гарнитур мастера Гамбса из всем известных «12 стульев».   Что сказать: потрясающая всё-таки была эпоха. Мы совсем недавно вспоминали Осипа Шора - одесского авантюриста и подлинного прототипа Остапа Бендера. И вот теперь перед нами предстал реальный Киса Воробьянинов - купец Стахеев, лично вернувшийся за своими бриллиантами в логово чекистов.   Как будто и придумывать нечего: смотри, любуйся и записывай. Культурный осадок 📚🍷 Подпишись, я буду рад тебе.

Без текста

Без текста

Без текста

Без текста

«Двенадцать стульев» купца Стахеева   Сложно придумать явление, которое меняло бы жизнь общества быстрее и беспощаднее, чем революция. Вчера у тебя были чайные плантации, заводы и особняки, а сегодня тебе объявляют, что ты классовый враг и должен немедленно освободить помещение.   Купец первой гильдии Николай Дмитриевич Стахеев классовым врагом быть не планировал. Он планировал жить долго, пить херес и с удовольствием тратить деньги. Денег у него было столько, что даже московские миллионеры смотрели на него с почтительной грустью: золотоносные жилы в Сибири, чайные плантации, доходные дома. На Новой Басманной улице в Москве он выстроил себе такой дворец с мрамором и витражами, что в нём впору было проводить экскурсии на тему «Как не стыдно так жить?», а в одном из его домов на Лубянском проезде позже жил Владимир Маяковский, писавший оттуда стихи о гибели буржуазии.   И всё бы хорошо, но у Николая Дмитриевича имелась одна пагубная страсть - он был азартен. Каждую зиму купец отправлялся в Монте-Карло и спускал в казино суммы, сопоставимые с годовым бюджетом небольшого европейского государства.   А потом грянул 1917 год, и большевики отобрали у Стахеева всё, включая заводы, доходные дома, нефтяные месторождения и особняк на Басманной. Бывший олигарх еле сбежал во Францию без гроша в кармане. Но оказавшись в Ницце, он не растерялся и пошел прямо в директорат казино Монте-Карло. Администрация игорного дома, помня, с какой фантастической легкостью русский магнат просадил у них около пятнадцати миллионов золотых рублей, проявила неожиданное сочувствие. За прошлые «заслуги» Стахееву бесплатно предоставили роскошную квартиру и назначили пожизненную пенсию.   Но в 1918 году пенсионных денег Стахееву показалось мало. И купец решился на аферу, достойную приключенческого романа. Он тайно по поддельным документам пересёк границу и приехал в голодную, кишащую чекистами Москву. Цель была конкретной: пробраться в тот самый особняк на Басманной и достать из тайника в стене замурованные бриллианты, ценные бумаги и золото на несколько миллионов рублей.   Ночью Стахеев пробрался в особняк, достал инструмент и... был немедленно схвачен отрядом НКВД. Купца скрутили и привели лично к Дзержинскому.   В кабинете на Лубянке пожилой джентльмен с аристократическими манерами не стушевался и спокойно предложил Феликсу Эдмундовичу сделку: «Вы даете мне право выехать во Францию, а я рассказываю, где спрятаны ценности». Железный Феликс подумал, оценил стоимость драгоценностей и согласился. Стахеева под конвоем довезли до границы и выставили из РСФСР. А на реализованные купеческие сокровища советская власть построила в Москве Центральный дом культуры железнодорожников (ЦДКЖ) на Комсомольской площади.   Поделюсь фактом из собственной биографии. Я живу практически через дорогу от ЦДКЖ. Годами хожу мимо этого здания, а однажды даже довелось быть автором сценария спектакля, который был поставлен на его исторической сцене. Я знал там каждый угол - от служебного входа до гримерки. Но никогда и в голову не приходило, что подмостки, на которых десятилетиями выступали народные артисты, буквально выросли из замурованных в стену бриллиантов.   Но вернемся к делу.   В газете этих самых железнодорожников - «Гудок» - работали два молодых фельетониста: Илья Ильф и Евгений Петров. Услышав от строителей клуба фантастическую историю про старого богача, вернувшегося за своим золотом в национализированный дом, они переглянулись и поняли: «Вот оно!». Так Николай Стахеев превратился в Ипполита Матвеевича Воробьянинова (Кису), а его тайник перекочевал в заветный ореховый гарнитур мастера Гамбса из всем известных «12 стульев».   Что сказать: потрясающая всё-таки была эпоха. Мы совсем недавно вспоминали Осипа Шора - одесского авантюриста и подлинного прототипа Остапа Бендера. И вот теперь перед нами предстал реальный Киса Воробьянинов - купец Стахеев, лично вернувшийся за своими бриллиантами в логово чекистов.   Как будто и придумывать нечего: смотри, любуйся и записывай. Культурный осадок 📚🍷 Подпишись, я буду рад тебе.

Без текста

Без текста

Без текста

Без текста

Статуя Свободы: проект «Египтянка» или долгая дорога медной дамы В 1869 году правитель Египта Исмаил-паша с тоской разглядывал эскизы, на которых молодой французский скульптор Фредерик Огюст Бартольди предлагал водрузить на входе в только что прорытый Суэцкий канал колоссальную мусульманскую крестьянку в хиджабе с факелом в руке. Монумент должен был называться возвышенно: «Прогресс, несущий свет в Азию», а заодно быть гигантским маяком. Хедив Египта был человеком восточным, вежливым, но казна трещала по швам, поэтому скульптора деликатно выставили за дверь: лишних миллионов на медную великаншу в пустыне не нашлось. Бартольди свернул чертежи и уехал в Париж, но от идеи построить что-нибудь грандиозное не отказался. Вскоре во Франции заговорили о приближающемся вековом юбилее американской независимости. В воздухе витала идея: подарить заокеанской республике что-нибудь подтверждающее франко-американскую дружбу. Бартольди поступил практично: достал египетские чертежи, сменил крестьянке паранджу на античную римскую тогу, добавил корону с семью лучами, вложил в левую руку скрижаль с датой «4 июля 1776 года» и переименовал проект в «Свободу, озаряющую мир». Французы выдвинули одно условие: саму статую они отливают за свой счёт, а возведение гранитного пьедестала ложится на плечи принимающей стороны. Когда новость о подарке долетела до Нью-Йорка, американцы, честно говоря, не обрадовались: конгресс категорически отказался тратить бюджетные деньги на «бесполезное металлическое изваяние», а благотворительные балы для миллионеров с треском провалились - финансовые тузы с Уолл-стрит искренне не понимали, зачем оплачивать чужую фантазию. Тем временем в Париже работа уже кипела. Бартольди привлек к делу инженера Гюстава Эйфеля - того самого, чье имя совсем скоро прогремит на весь мир благодаря башне. Эйфель придумал гениальное техническое решение: он спроектировал гибкий стальной каркас, к которому подвижно крепились тонкие медные листы. Благодаря этому статуя могла выдерживать штормовые атлантические ветры, слегка покачиваясь на несколько сантиметров, словно живое дерево. Но деньги катастрофически таяли по обе стороны океана. Чтобы не замораживать стройку, Бартольди пустил еще не рождённый монумент по частям на гастроли. В 1876 году на Всемирную выставку в Филадельфию привезли… только одну правую руку статуи с факелом: за 50 центов любой желающий мог подняться на факел и полюбоваться окрестностями. Рука зарабатывала первые деньги, а голову тем временем выставили в Париже на Марсовом поле, где зеваки массово бродили внутри пустого медного черепа. К 1885 году французы закончили работу, упаковали статую в 214 деревянных ящиков и на фрегате «Изер» доставили в Нью-Йорк, где на острове Бедлоу… сиротливо темнел лишь наполовину залитый бетонный цоколь, потому что денег на гранит не было, а рабочие давно разбрелись. Спасать национальную гордость взялся газетный магнат Джозеф Пулитцер. На страницах газеты «New York World» он открыл первую в истории краудфандинговую кампанию, пообещав напечатать имя каждого, кто пожертвует хотя бы цент. И расчет сработал. В редакцию мешками потекли конверты: бруклинские школьники отправляли карманные центы, портовые грузчики скидывались по четвертаку, горничные присылали мятые долларовые купюры. Больше 120 тысяч человек собрали нужную сумму за несколько месяцев. 28 октября 1886 года при рёве пароходных гудков и грохоте пушек присутствующие увидели, как над заливом возвысилась яркая исполинская фигура цвета новенькой начищенной медной монеты. Знакомый нам благородный бирюзовый оттенок появился лишь спустя 30 лет, когда солёный океанский воздух покрыл медь плотным слоем патины. В начале XX века были идеи выкрасить её масляной краской, но ученые вовремя объяснили, что этот налёт - лучшая природная броня металла. Так проект отвергнутого египетского маяка, спасённый американскими бедняками, превратился в главный символ эпохи. Ничего удивительного, в истории настоящую свободу люди часто покупали сами. И, как правило, на последнюю мелочь. Культурный осадок 📚🍷 Подпишись, я буду рад тебе.

Без текста

Без текста

Без текста

Без текста

Потерянная калоша, или как Гумилёв и Волошин искали смерть на Чёрной речке В ноябре 1909 года петербургская богема сходила с ума от очередной изысканной мистификации. В журнале «Аполлон» появились стихи загадочной поэтессы Черубины де Габриак. Стихи были пылкие, темпераментные и пахли испанской страстью. Мэтры завистливо аплодировали, критики писали восторженные статьи, а юноши мечтали увидеть эту загадочную испанскую красавицу, живущую (судя по содержанию её произведений) под строгим присмотром дяди-иезуита. В реальности же за испанским псевдонимом пряталась скромная, полноватая учительница словесности Елизавета Дмитриева. А весь этот увлекательный обман с литературными масками от начала до конца придумал её друг, поэт Максимилиан Волошин - человек монументальных размеров, с львиной гривой, любивший ходить по Коктебелю в греческом хитоне и сандалиях на босу ногу. Все было прекрасно, пока в этот хрупкий мир поэтической фантазии не вмешался Николай Гумилёв - литератор, охотник и человек запредельного тщеславия. У Гумилёва с Елизаветой Дмитриевой до этой истории был недолгий и сложный роман. Узнав, что скромная Лиля превратилась в главную сенсацию Петербурга, да еще и при активном участии Волошина, Гумилёв почувствовал себя глубоко уязвленным. В мастерской художника Головина Гумилёв позволил себе пару крайне неосторожных высказываний в адрес Дмитриевой - в духе гусара в разгар кутежа. Волошин, считавший себя полноправным защитником дамы, подошел к Гумилёву и с размаху влепил ему пощечину. От удара Волошина - человека комплекции дубового буфета - Гумилёв едва удержался на ногах. Назначение дуэли стало неминуемым. Местом поединка выбрали Чёрную речку. Выбор был, конечно, сделан с вопиющей литературной бестактностью: именно там за 72 года до этого смертельно ранили Пушкина. А символисты просто обожали такие исторические рифмы. В день дуэли, 22 ноября, Петербург завалило мокрым, липким снегом. Секундантами выступали поэт Алексей Толстой и шахматист Зноско-Боровский. Где-то рядом мёрз поэт Михаил Кузмин. Компания, прямо скажем, специфическая. Гумилёв переживал за соблюдение дворянского кодекса, Кузмин дрожал в тонком пальто, а Толстой с интересом рассматривал футляр со старинными дуэльными пистолетами. Надо признать, что всё пошло наперекосяк с первых минут. Приехав на Чёрную речку, дуэлянты отпустили извозчиков, и тут же произошёл первый казус: Волошин, привыкший ходить босиком по крымским камням, надел на дуэль огромные резиновые калоши. При первом же шаге к барьеру одна калоша завязла в сыром снегу и сползла с ноги. Вместо того чтобы сурово смотреть в глаза смертельному врагу, Волошин остановился, неуклюже нагнулся и начал шарить руками в снегу, бормоча: «Господа, подождите. Я потерял калошу. Без неё у меня мгновенно промокнут ноги...» Гумилёв, стоявший у противоположного барьера, с презрением наблюдал, как его соперник копошится в поисках обуви. Наконец калошу кое-как отрыли и надели. Противников развели на 15 шагов. Алексей Толстой скомандовал: «Сходитесь!». Гумилёв поднял пистолет, выстрелил первым - и промахнулся. Настала очередь Волошина. Он поднял тяжелый ствол, прицелился, нажал на спуск - и раздался сухой, невнятный щелчок. Осечка. По кодексу требовалось взвести курок заново. Повторный нажим - снова осечка! Волошин вздохнул и печально произнёс: «По-моему, этот пистолет вообще не работает…» Секунданты бросились разглядывать оружие, ругаться на морозе и спорить, считается ли осечка за выстрел. А Кузмин стучал зубами от холода и предлагал немедленно ехать в ресторан «Вена» пить коньяк, пока они все тут не умерли от воспаления легких. Волошин отказался стрелять в третий раз, заявив, что для ноябрьского утра оба дуэлянта и так уже предостаточно рисковали жизнью. Они так и не пожали друг другу рук, разойдясь врагами на долгие годы, но по крайней мере живыми. Тайна Черубины де Габриак вскоре раскрылась, а сама Елизавета Дмитриева спустя пару лет вышла замуж за скромного инженера-геолога, оставив поэтов наедине с их амбициями и калошами. Культурный осадок 📚🍷 Подпишись, я буду рад тебе.

Без текста

Без текста

Без текста

Без текста