Протоиерей Константин Островский

У меня сестра неизлечимо больна; можно сказать, умирает. Она верующая, но мало церковная… Говорить или не говорить ей о скором исходе из этой жизни?   Все люди разные. Если бы мне оставалось жить неделю, а меня успокаивали, что впереди много лет, я считал бы эту ложь злом для себя и оскорблением.   Но бывает, что больной так боится смерти, что знание правды может довести его до самоубийства. Когда я учился в Медицинском институте, нам рассказывали случай, как врач слишком прямо сообщил больному его диагноз, так что тот, придя домой, покончил с собой, оставив записку: «Надо уметь разговаривать с больными».   Бывает, что сам больной хочет поделиться своими предсмертными переживаниями с близким человеком.   Мой дядя много лет назад умирал от рака, но любящие родственники робели говорить с ним об этом. Он как-то сказал своей маме (моей бабушке): «Мама, ведь я умираю». А она ему испуганно ответила: «Ну что ты, сыночек! Ты поправишься». И так он оказался в одиночестве на пороге смерти. Бабушка не виновата, но дядю жалко.   Ещё со мной был печальный и нелепый случай. Меня пригласили в больницу причастить умирающую, верующую женщину, а она отказалась, сказала родственникам, что скоро выпишется из больницы и тогда причастится. Я не был участником разговора. А женщина эта в тот же день скончалась.   В разговорах с сестрой, будем надеяться, что Господь положит Вам на сердце, как и что говорить ей.   Наверное, нужно что-то среднее: не говорить, что она умирает, но и не обольщать долголетними перспективами. Говорить, что нужно лечиться, нужно молиться и всё предавать в руки Божии. Это я делюсь своими мыслями, а говорить надо, что Бог благословит.   Если Ваша сестра сляжет, то хорошо бы пригласить священника, чтобы он соборовал её и причастил. Можно объяснять, что в Православной церкви соборуют и причащают на дому любых лежачих больных, а не только накануне кончины.   А если почувствуется, что она готова мужественно и с пользой для своей души выслушать всю правду, то, конечно, это лучше всего, и тогда можно и нужно говорить прямо.

После причастия я обычно чувствую прилив сил, душевных и даже физических. Я так этому рада!   После причастия действительно бывает, что прибывают силы. За это нужно Бога благодарить.   Но так бывает не всегда, а Бога нужно благодарить в любом случае.   Важно помнить, что смысл причащения Святых Христовых Тайн не в приливе сил, а в осуществлении нашего церковного единства с Богом во Христе.   С другой стороны, конечно, очень хорошо, что, причастившись, мы чувствуем улучшение настроения. Слава Богу!

Надоело ограничивать себя в еде. Я по натуре не толстуха; сколько ни ем, на фигуру не влияет. А в самой по себе пище какой грех?   В самой по себе пище греха нет. И если человек возлюбил Господа Бога своего всем сердцем своим и всею душою своею и всем разумением своим (см. Мф. 22, 37), то такому праведнику закон не лежит (см. 1 Тим. 1, 10).   Поэтому, если бы в моём сердце непрестанно кипела молитва, то я бы о пище и не думал, и не хотел бы думать, а ел бы только для поддержания сил своего организма, чтобы не стать самоубийцей.   Но этого, к сожалению, нет. Хочется поесть побольше и повкуснее. Точнее сказать, люблю поесть побольше и повкуснее.   И, значит, люблю Бога не всем сердцем.   Об этом апостол Иаков, брат Господень, сурово пишет: «Кто хочет быть другом миру, тот становится врагом Богу. Или вы думаете, что напрасно говорит Писание: "До ревности любит дух, живущий в нас"?» (Иак. 4, 4-5).   Поэтому, чтобы не оказаться врагом Богу, приходится бороться со своими страстями, в том числе – с чревоугодием.   Тем, кто сидит в тюрьме, бороться с чревоугодием легче (если хотят, разумеется). Там, насколько я слышал, не закармливают и слишком вкусно не готовят, да и выбирать не приходится, и прежде времени есть не соблазняют. В такой ситуации христианину-подвижнику остаётся только не роптать и благодарить Бога.   Мне же, пребывающему на воле и не испытывающему материальной нужды, приходится самому поджимать свою враждующую с Богом плоть, чтобы хоть увидеть свои греховные пристрастия и, если нет сил их победить, то хотя бы каяться в них.   В этом нам, как раз, помогают церковные правила и заведённые в домашнем быту добрые обычаи (есть вовремя, например, и заранее определив, сколько хочется).   Кроме того, есть святоотеческий опыт, что излишнее питание, мешает молитве.   Впрочем, пока мы молимся так, что заметить помеху не можем. Хотя бы примем учение отцов на веру.

Приходилось читать, что в СССР человек лишался всякой возможности интимного пространства: его личная жизнь «смаковалась» и публично препарировалась на планёрках, его интересы были подчинены и поглощены интересами партии и прочее. Вы родились в середине ХХ века – что сказали бы на эту тему?   Во-первых, у современного человека благодаря интернету и мобильной связи стало гораздо меньше интимного пространства, чем было у людей в советское время.   Во-вторых, хотя плохого в те годы было много (правда, чего-то современного плохого было меньше), но собственно коллективизм был только в официальных пропагандистских декларациях, большинство людей им не увлекалось.   А «публичное смакование личной жизни» и «поглощённость интересами партии», вообще, касались только очень узкой прослойки партийной номенклатуры, но это был в значительной мере выбор самих партийцев.   И речь ведь идёт не о временах сталинских репрессий, а о периоде так называемого брежневского застоя.   Я сам жил в то время, мне не нравился коммунистический режим, я даже немного диссидентствовал (вышел из Комсомола, распространял антисоветскую литературу), но, конечно, мы – подавляющее большинство жителей страны – вовсе не были поглощены партийными проблемами.   Мы учились, работали, любили, женились, растили детей, болели, умирали. Кто-то в ходе этого обретал веру – никакая идеология не могла помешать Богу нас спасать.   Идеология была общим фоном нашей жизни, наподобие моросящего дождя. Кому-то этот дождь нравился; кто-то считал, что солнечной погоды не бывает; кто-то притерпелся и старался не обращать на дождь внимания; кто-то пользовался зонтом, а кто-то пытался бороться с дождём. Но дождь сам кончился, когда приспело его время.   Так и коммунизм в нашей стране кончился, когда Бог его кончил.

Гусеница – куколка – бабочка   Гусеница сначала становится куколкой, а потом уже из куколки появляется бабочка.   Мы пока – гусеницы. Гордо наползавшись, будем стараться смиренно окуклиться, а там уж — как Бог даст – можем стать благодатными бабочками.

Когда-то, мне кажется, я молился в сердце. Было очень радостно, но и не без гордости собой как избранником Божиим. Такое состояние продолжалось какое-то время, но постепенно я привыкал к нему и привык, и потерял, и оно ушло. Молитва теперь, если есть, то только в голове. А недавно прочитал Ваш пост в ответ человеку, у которого по временам в сердце сама собой звучит молитва, и стало завидно. Я хочу вернуться! Но Господь теперь, наверное, не даст, чтобы я опять не возгордился и не оскорбил Его?   Бог нас всегда одинаково любит и всегда готов даровать благодать. Но мы гордимся духовными переживаниями и дарованиями; перестаем ценить дары Божии как дары, а признаем их своим естественным состоянием; превозносимся над теми, кто, в нашем представлении, не так совершенны, как мы.   Видя нашу духовную немощь, Господь милостиво облегчает бремя благодати, оказавшееся пока непосильным для нас.   Поблагодарим Бога, смиримся, но не отчаемся, покаемся в гордости и легкомыслии, вновь начнём упорно карабкаться по духовной лестнице.   И милость Божия нас не оставит.

Чурка-исповедник   В 1989 году я служил на Дальнем Востоке и незадолго до моего возвращения в Москву познакомился с молодым таджиком Василием. Мы с ним несколько дней прожили в церковном доме при храме, и он рассказал мне свою удивительную историю.   Василий (его первоначального имени я не запомнил) вырос в Таджикистане, от рождения был мусульманином. Поступил в педагогический институт в Душанбе и стал квартировать в русской семье. Люди были православные, через них Василий уверовал во Христа и крестился.   Родные восприняли это очень жестко: мать отреклась от Василия и больше никогда его не видела; другие родственники хотели его убить, но как-то не сложилось.   После института Василия взяли в армию, где он оказался меж двух огней: для русских таджик Василий был «чуркой», а для мусульман крещёный Василий был отступником. Подробностей такой его страдальческой службы я не запомнил.   Отслужив, Василий поступил в Московскую духовную семинарию и проучился там 3 года, но заболел (диагноз: истощение нервной системы). Полгода он пролежал в московской больнице и был направлен Учебным комитетом в распоряжение епископа Хабаровского и Владивостокского.   В общении Василий был очень тихим и приятным, но служить из-за болезни не смог бы, и его не рукоположили. Через несколько месяцев я встретил Василия в Сергиевом Посаде, он устроился в просфорную Троице-Сергиевой Лавры. Что с ним стало дальше, не знаю.

Я родилась и жила в маленьком провинциальном городе, на улице имени Ленина, где и сейчас стоит разрушенный храм. Когда я иногда приезжаю сюда и иду по той улице, то смотрю на этот храм и думаю, какой бы он был красивый и удобный, если бы его восстановили. Но на его восстановление нет средств. Так говорят все. А правда, что пока не переименуют название этой улицы, то храм не восстановится никогда?   Храм, в котором я служу, был в полуразрушенном состоянии, но теперь он уже давно восстановлен, хотя и стоит на улице Ленина.   Ну, и уж заодно. Я ни в коей мере не сторонник марксизма-ленинизма. Это греховное учение, хотя бы потому что оно антирелигиозное. Но сам Владимир Ульянов (Ленин) – человек, а суд над людьми Бог не поручил нам.

Если бы Адам и Ева не вкусили запрещённый плод, они так и жили бы в раю? Или могло быть только так, как есть? Как существуют ислам, индуизм и другие религии столько времени, если в них нет истины? Без Причастия и других Таинств?   Баржа нашей суетной жизни идёт ко дну, но пока ещё не поздно сесть на предлагающий помощь корабль – Церковь.   А мы вместо этого размышляем, какое кино показали бы нам завтра в трюме, если бы не нынешняя пробоина. И ещё «насущный» вопрос: какого цвета спасательные плотики у других терпящих бедствие?   Бог воплотился, создал Церковь – Богочеловеческое единство, Тело Христово. И наше спасение в том и состоит, чтобы быть членами этого Тела. Кто верит и присоединяется к Церкви, тот спасается.   А что же те, кто отвергает истинную веру, или ничего о ней не слыхали, или некрещёные младенцы, или жертвы абортов, или мусульмане, которые чтили Иисуса как пророка, но не верили в Него как в Бога, или… или… или… Бог не спросит с нас за всех этих известных или неизвестных нам людей.   О них нам дана заповедь: «Не судите, и не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены» (Лк. 6, 37).   А с нас спросится, почему мы предавались суетным помыслам вместо того, чтобы непрестанно молиться, как заповедал апостол Павел (см. 1 Фес. 5, 17).   Мы забываем или не знали никогда, какая это была катастрофа – поедание запретного плода и – как следствие – изгнание из рая. До этого человек был в глубочайшем блаженном единстве с Богом и для сохранения этого единства требовалось только самим его не нарушать.   Но мы соблазнились бесовскими мечтами стать, как боги (см. Быт., 3, 5) и теперь тонем: всё больше и больше забываем о Боге, о нашем изначальном единстве с Ним, Он для нас стал философской категорией, предметом для размышлений и даже осуждения Его или отказа Ему в бытии.   А мы для Бога, всё равно, родные, и надо бы нам просто покаяться, пока не поздно. «Встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих. Встал и пошел к отцу своему. И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его» (Лк.15, 18-20).

Я несколько лет назад воцерковилась, последний год посещаю храм каждое воскресенье. Держу пост в среду и пятницу, и большие посты. Но муж раздражается, если я ему отказываю накануне постных дней. Живя в таком постоянном напряжении, я и сама становлюсь раздражительной. Не знаю, правильно ли я поступаю? Если речь идёт о супружеском посте, то он должен быть по взаимному согласию. Об этом ясно пишет апостол Павел в 1-м Послании к Коринфянам (1 Кор. 7, 4-5). А, если жена будет отказывать мужу в близости ради поста, то для него возникнет или усилится соблазн блуда, и человек ещё больше отвратится от Церкви. Поэтому если муж не хочет воздерживаться в пост, жена должна ему уступить. Причём, не со злобой и укорами, а с естественной супружеской любовью. Пост в пище сам по себе не может вызывать конфликтов. Жена должна готовить мужу то, к чему он привык, и с любовью, а не с упрёком (хотя бы и тайным). А сама может есть то, что считает нужным, она ведь – взрослый человек. Но не нужно ничего делать напоказ, и вообще, не стоит самой заводить с мужем разговоров о церковных обычаях и правилах. Вот смертные грехи остаются грехами, независимо от того, верит человек в Бога или нет. Навязывать же неверующему то, смысл чего может быть понятен только верующим, неблагоразумно. Во всём, в чём можно, уступите мужу. Пост в пище – не проблема; относительно близости буквально накануне причастия – что-нибудь придумайте (тут я заглазно не могу советовать). Молитвенное правило внешне ничем не отличается от чтения светской литературы; поэтому, если мужу не нравится, что Вы подолгу молитесь перед иконами, читайте молитвослов, сидя на диване. Но не надо молитвослов скрывать от мужа – каждый у себя дома может читать, что хочет. А Вы его, кстати, не упрекайте за телевизор. Понятно, что даже при самом разумном Вашем поведении полностью конфликт, скорее всего, сразу не исчезнет, потому что причина его не только в Вас, но и в Вашем муже. Надо молиться о нём – это главное. Надо любить мужа во всех отношениях и стараться проявлять свою любовь, и быть ему приятной. Надо самой знать свою веру и быть готовой ответить на «каверзные» вопросы мужа. И да будет на всё воля Божья.