Посты канала Набоков и прочие. Литература без пиетета

«Три скрипа». Пятый сезон   Седьмой выпуск. Главная литературная звезда ХХ века   Сидели мы тут на закате в баре La Tropicana, который расположен между 3-м и 4-м градусами северной широты, и супруга спросила меня, кого я считаю главной литературной звездой ХХ века. Она же убедила меня в том, что мой ответ тянет на выпуск «Трех скрипов». В общем, вы поняли, кому нужно быть благодарными за то, что вы читаете эти строки.   Всё нижеизложенное субъективно, как и положено высказываниям, прозвучавшим в баре в адрес красивой женщины.   Главной литературной звездой ХХ века я считаю не Владимира Набокова, в честь которого назван этот канал. Хотя Набоков, без преувеличений, звезда, икона стиля и единственный в своем роде.   И не Уильяма Фолкнера, которого я читал перед тем, как уселся (вернее, улегся) писать этот текст. Хотя Фолкнер – царь и бог южной готики, а из его книг вышла добрая половина знаковых американских фильмов.   И не Дэвида Сэлинджера, который так восхитительно замолчал и, по слухам, лишь немногим избранным давал возможность читать свои новые тексты.   И не Филипа Рота, которому, право же, напрасно не присудили Нобелевскую премию. Хотел было написать «которого напрасно не удостоили», но это Рот мог удостоить собой любую премию, а не наоборот.   И не Ивана Бунина, не Джона Фаулза, не Джона Стейнбека, не Джона Апдайка. Вообще никого из тех, о чьем творчестве я писал на этом канале.   Так вышло, что главной литературной звездой ХХ века я считаю автора, о котором не писал. Это «умный, добрый, беспредельно-честный писатель, солдат, охотник, рыболов, пьяница и женолюб, спокойно и откровенно презирающий всякую ложь, взыскующий простоты, очень человечный, гениально-наивный...», как сказал о нём герой Александра Солженицына, который, конечно, тоже в числе кандидатов.   Это Эрнест Хемингуэй.   Почему он?   1. Мне импонирует его лаконичный стиль – порой телеграфный. В своей лучшей форме Хемингуэй обходился без единого лишнего слова и писал произведения, которые могли бы продержаться в рубрике «Три скрипа» дольше всех текстов, которые в ней побывали.   2. Хемингуэй – лауреат Нобелевской премии, притом он из тех лауреатов, которые хорошо писали, были знамениты до премии и остались знамениты после смерти. Если попросить меня назвать в качестве примера лишь одного человека, получившего Нобелевскую премию по литературе, я отгадаю эту мелодию с одной ноты, все фишки на красное, это Эрнест Хемингуэй.   3. Хемингуэй – герой двух мировых войн, а также участник гражданской войны в Испании. Иными словами, он не просто титулованный писатель с хорошим стилем и мировой славой, он еще и крутой мужик.   Всё перечисленное в совокупности с брутальным внешним образом, авантюрным складом характера, увлечением охотой, рыбалкой и корридой, по моему мнению, делает Хемингуэя главной литературной звездой ХХ века.   Перечитать, что ли, «Старика и море»?

Как я уже писал, проза Уильяма Фолкнера отлично подходит для 3-го градуса северной широты🌴   Правда, Фолкнер чуть не утонул в бассейне нашей виллы (см. фильм «Бассейн» с Роми Шнайдер и Аленом Делоном).

Словарь молодого романиста      Комментарий – пояснения к тексту. Бывают как в научных, так и в художественных изданиях.   Обычно к. пишет ученый (историк, филолог, etc.), а порой и сам автор основного текста: это либо классический к., либо элемент игры с читателем, как в «Бледном огне» и «Аде» В. Набокова.

Роджер Желязны «Ночь в одиноком октябре» (1993 год)   A Night in the Lonesome October – последний роман знаменитого фантаста Роджера Желязны. Название книги воспроизводит часть четвертой строки стихотворения Эдгара Аллана По «Улялюм». Встречаются и такие варианты перевода названия на русский, как «Ночь в тоскливом октябре» и «Тоскливой октябрьской ночью…».   Спустя два года после издания этого романа 58-летний Желязны умер от обусловленной онкологией почечной недостаточности.   Кстати, Night in the Lonesome October – это и название романа ужасов Ричарда Лаймона, который скончался в возрасте 54 лет от сердечного приступа в год издания этой своей книги.   В общем, ребята, остерегайтесь называть свои романы Night in the Lonesome October, а также выходить на болото в ночное время, когда силы зла властвуют безраздельно.   О чём роман   О риске прихода сил зла «Ночь в одиноком октябре» Желязны и повествует. Это книга об очередной т. н. Игре, которая имеет место всякий раз, когда полнолуние выпадает на 31 октября.   Суть Игры в том, что одни участники (открывающие) пытаются открыть врата, через которые в мир могут прийти древнейшие боги, а другие (закрывающие) стараются не допустить этого. В течение всего октября игроки, у многих из которых есть животные-помощники, собирают необходимые ингредиенты и пытаются выяснить, кто из них открывающий, а кто – закрывающий.      На этот раз время Игры приходится на викторианскую эпоху, а местом действия становится Лондон с пригородами. Вместе с участниками Игры читатель день за днем проживает октябрь и, наконец, наблюдает за их противостоянием в последний день месяца.   Особенности романа   1. Герои, личности которых нужно разгадать   Многие персонажи «Ночи в одиноком октябре» заимствованы из книг и фильмов – недаром роману предпослано длинное посвящение, в котором Желязны перечислил соответствующих авторов.   На страницах этой книги можно встретить Шерлока Холмса и доктора Ватсона, Франкенштейна и его монстра, графа Дракулу и многих других. При этом никто из них не назван прямо, каждому присвоено прозвище. Например, Холмса называют Великий Сыщик, а Франкенштейна – Дорогой Доктор.   Сделано это, вероятно, затем, чтобы потренировать читателей. Не всех героев легко отгадать. Например, существует несколько версий того, кто такой игрок по имени Джек, в том числе версия о Джеке-потрошителе.   Кроме того, подозреваю, что Желязны хотел уберечься от потенциальных претензий наследников авторов, перечисленных в посвящении, вот и не воспользовался настоящими именами персонажей.   2. Детективная интрига   В романе хорошая детективная интрига, и дело не только в Шерлоке Холмсе. До самого 31 октября неизвестно, кто из игроков открывающий, а кто закрывающий. Концовка книги содержит поворот, который входит в число моих любимых литературных твистов.   Кроме того, нет уверенности в том, что все персонажи романа, вовлеченные в орбиту Игры, участвуют в ней в качестве игроков. Кое-кто может оказаться (и оказывается) самозванцем, а кто-то, наоборот, выглядит как лицо, которое не имеет отношения к Игре, но на самом деле принимает в ней участие.   3. Рассказчик – животное   Повествование в романе ведет Снафф – пес Джека. Снафф наблюдает за персонажами книги, дает им характеристики и строит предположения о том, кто есть кто.   Цитаты   Этим вечером я принес Джеку шлепанцы и лежал у него в ногах перед пылающим камином, покуда он курил трубку, попивал шерри и пролистывал газеты. <…> Как приятно иногда провести вечерок у домашнего очага!   Мир и без вмешательства свыше может быть весьма красив, а может быть мерзок до отвращения; мы сами научились справляться с существующим порядком вещей, разработали свои категории добра и зла. К некоторым богам лучше обращаться душой, нежели искать их во плоти.   Внутри гроба, на длинном черном плаще, лежал скелет. <…> Меж ребрами, слегка под углом, был вбит огромный осиновый кол, чуть ли не насквозь пронзивший дно гроба и сместивший позвоночник немного влево. 

Вполне возможно, что друзья – это всё, чем мы располагаем…   Роджер Желязны «Ночь в одиноком октябре»

«Три скрипа». Пятый сезон   Шестой выпуск. Еще раз об искусственном интеллекте   За минувшие пять лет я дважды писал об ИИ на этом канале: тут и тут. Как понимаете, я не больно-то увлечен этой темой, хотя в профессиональной сфере (она не имеет отношения к художественной литературе) я иногда использую ИИ в качестве составителя первого черновика. По уровню мастерства этот черновик напоминает потуги магистранта, который пришел на практику: каждой строчке нужен как фактчекинг, так и редактор с корректором.   Недавно я услышал мнение о том, что ИИ отменил писателей и отменит еще много профессий.    Я задумался. Возможно, и в области художественной литературы ИИ способен давать результат, который сгодился бы в качестве первого черновика. Я использую слово «возможно», потому что не пробовал писать художественный текст с помощью ИИ. Ввиду отсутствия у меня интереса к коллективному литературному творчеству я вряд ли попробую.    Однако утверждение «ИИ отменил писателей» по уровню глупости кажется мне приближающимся к утверждению «вибраторы отменили мужчин». А какого еще сравнения вы ждали от парня, на страницах романа которого герой сменяет около 70 любовниц?   1. По логике тех, кто утверждает, будто ИИ отменил писателей, вибраторы давным-давно должны были отменить меня как мужчину. Однако я продолжаю заниматься сексом. Тот факт, что где-то в мире (или даже в тумбочке любимой женщины, хотя туда я не заглядывал) существует предмет, способный доставлять женщинам наслаждение, не мешает мне получать удовольствие от секса.    Даже если ИИ научится писать художественную прозу лучше меня (что почти невозможно, но допустим), это вряд ли помешает мне получать радость от творчества.    2. Более того, существование вибраторов не снижает способности отдельно взятого мужчины доставлять партнерше удовольствие в постели.    Какая-то представительница женского пола настолько увлеклась вещичками из секс-шопа, что перестала воспринимать мужчин как потенциальных участников полового акта (на эту тему, если помните, есть серия Sex and the City)? Всякое бывает, но здравый смысл и жизненная опытность подсказывают мне, что подавляющее большинство женщин по-прежнему предпочтет в постели мужчину, а не lovense.   Ну а подавляющее большинство читателей предпочитают книги, написанные людьми, а не ИИ.    3. Наконец, эмпирический аргумент: вот он я, писатель, и никакой ИИ меня не отменил. Мои книги и посты по-прежнему читают. Я актуален, как и сотни тысяч других писателей.    В общем, если вы полагаете, что вибраторы / ИИ / еще какие-то пугающие вас штуки отменили или отменят писателей, то не надейтесь, ребята. Не на вашем веку.

Театральная среда    «Идиот» (Театр имени Е. Вахтангова, режиссер В. Наставшев)    Постановка на четыре роли (все актерские работы интересные и оригинальные) с затейливой сценографией и музыкальным оформлением, напоминающими «Повесть о Сонечке» того же режиссера.   Перед просмотром лучше освежить в памяти фабулу, т. к. здесь, к счастью, нет пересказа классики.

Я полон соков, силы небывалой,   и я влюблен, как всякий крепкий малый,   и эту мощь я обуздать обязан,   поскольку брачной ночи предуказан   один исход – сгубив свою жену,   землетрясеньем я отель смету,   ряд пальм, электростанцию, шоссе,   армейских тягачей пять-шесть, иль все.   Владимир Набоков «Жалобная песнь Супермена»

Словарь молодого романиста    Комикс – серия иллюстраций художественного, как правило, сюжета.   Подобный нарратив и обилие диалогов заставляют отнести к. к такому роду литературы, как драма.   Объем текста от автора в таком виде к., как графический роман, позволяет определить последний как иллюстрированную прозу.

Джеймс Хэрриот «О всех созданиях – больших и малых» (1972 год)   Джеймс Хэрриот – псевдоним ветеринарного врача Джеймса Альфреда Уайта. В конце 1960-х, когда он начал публиковать рассказы, впоследствии вошедшие в книгу «О всех созданиях – больших и малых», в Великобритании действовал запрет на рекламу ветеринарных услуг, так что Уайт использовал псевдоним.   О чём книга   «О всех созданиях – больших и малых» включает в себя истории из практики сельского ветеринара в Англии второй половины 1930-х, рассказанные от первого лица.   Особенности книги   1. Поэтичное название   Мое внимание редко задерживается на названиях художественных текстов. Так заведено, что название у книги должно быть, вот и всё. Однако название этой книги, на мой взгляд, особенное, и по ходу чтения я возвращался к нему много раз.   Оригинальный заголовок звучит так: All Creatures Great and Small. Это строка из первого четверостишия англиканского гимна All Things Bright and Beautiful. Такое название словно намекает, что все пациенты главного героя – от крупного рогатого скота до изнеженного домашнего мопса – не просто животные, а создания, т. е. существа сотворенные.   Помогая таким созданиям выздороветь и подчас спасая их от смерти, главный герой словно бы продолжает замысел творения. Это может образовать дополнительный смысл при чтении.     2. Перед нами роман в рассказах   Мы имеем дело с такой разновидностью романа, как роман в рассказах. Вошедшие в книгу тексты объединены местом действия, тематикой и героями, но каждый представляет собой не только главу книги, но и самостоятельный рассказ. Многие из этих текстов увидели свет по отдельности, а затем автор объединил их под одной обложкой.   3. Это трогательная и забавная книга   Кажется, главный герой и его коллеги лечат животных всех видов, кроме разве что китов, которых нет в сельской Англии, и мышей, которых в 1930-х не было принято лечить. Большинство операций и манипуляций, описанных в книге, проходят успешно, а описание проделок животных заставляет улыбнуться и даже засмеяться.   Однако некоторые главы грустные, потому что кто-то из четвероногих героев нет-нет да и умирает.   Связи с другими книгами   Хэрриот издал еще несколько книг. Названия некоторых он заимствовал из того же англиканского гимна: All Things Bright and Beautiful («О всех созданиях – прекрасных и разумных»), All Things Wise and Wonderful («О всех созданиях – мудрых и удивительных») и The Lord God Made Them All («И всех их создал Бог»).   Экранизации   Существуют полнометражная экранизация 50-летней давности, где вторую по значимости мужскую роль сыграл Энтони Хопкинс, и два телесериала.   Цитаты   Я вспомнил картинку в учебнике ветеринарного акушерства. Корова невозмутимо стоит на сияющем белизной полу, а элегантный ветеринар в незапятнанном специальном комбинезоне вводит руку разве что по запястье. Он безмятежно улыбается, фермер и его работники безмятежно улыбаются, даже корова безмятежно улыбается. Ни навоза, ни крови, ни пота – только чистота и улыбки. Ветеринар на картинке со вкусом позавтракал и теперь заглянул в соседний дом к телящейся корове просто развлечения ради – так сказать, на десерт. Его не подняли с теплой постели в два часа ночи, он не трясся, борясь со сном, двадцать километров по оледенелому проселку, пока наконец лучи фар не уперлись в ворота одинокой фермы. Он не карабкался по крутому снежному склону к заброшенному сараю, где лежала его пациентка.   Чуть ли не на первом курсе я обнаружил, что у всех до единого деревенских стариков существует твердое убеждение в неоценимости тех сведений, какими они могут с вами поделиться. А занимает это обычно уйму времени.   Никакое животное не ценит комфорт больше, чем кошка…

Что значит имя? Роза пахнет розой,   Хоть розой назови ее, хоть нет.   Уильям Шекспир «Ромео и Джульетта»

Село, где я бывал по воскресеньям, лежало недалеко от станции, в просторной и ровной долине. Я бесцельно доехал однажды до этой станции, слез и пошел. Были сумерки, впереди белели хаты в садах, ближе, на выгоне, темнел дряхлый ветряк. Под ним стояла толпа и за толпой подмывающе взвизгивала скрипка и топали танцующие ноги… Я простоял потом несколько воскресных вечеров в этой толпе, до полуночи слушал то скрипку и топот, то протяжные хоровые песни; становился, подойдя, возле высокогрудой рыжей девки с крупными губами и странно ярким взглядом желтых глаз, и мы тотчас, пользуясь теснотой, тайком брали друг друга за руку.    Иван Бунин «Жизнь Арсеньева»

Ирония, конечно, оздоровительна, но иногда не нужно стесняться пафоса, потому что смех имеет свои пределы и не способен отразить высокое.   Евгений Водолазкин «Авиатор»

…Жизнь, вопреки обещаниям религии, – это не трагедия со счастливым концом; это скорее фарс с трагическим концом или в лучшем случае легкая комедия с печальным финалом.    Джулиан Барнс «Исход(ы)»

Словарь молодого романиста    Комедия – основанный на высмеивании черт личности или общества вид драмы как рода литературы. Примеры – «Горе от ума» и «Ревизор».       Если упростить, то это веселая пьеса.       Веселые проза («Шведская спичка») и стихи («Бармаглот») по видовой принадлежности не являются к.

Владимир Набоков о прочих, часть третья (часть первая здесь, часть вторая тут)   Уистен Хью Оден: «Я… плохо знаю его творчество, но знаком с несколькими его переводами, и меня возмущают грубые ошибки, которые он с легким сердцем позволяет себе делать» (интервью BBC Two, 1969).   Борис Пастернак:   А. «Я не могу понять, как Вы с Вашим вкусом и опытом могли быть увлечены мутным советофильским потоком, несущим трупного, бездарного, фальшивого и совершенно антилиберального Доктора Живаго. <…> Почему бы Вам не написать… ученый разбор невероятно вздорных пастернаковских «переводов» Шекспира?» (письмо Глебу Струве, 1959).   Б. «…Книга («Доктор Живаго» – К. П.) пробольшевистская и исторически фальшивая, и не только потому, что автор игнорирует либеральную революцию весны 1917 года, а его святой доктор принимает с бредовой радостью большевистский coup d’Etat («государственный переворот») – и всё это в полном соответствии с линией партии. Оставив в стороне политику, считаю, что книга – жалкая, топорная, тривиальная, мелодраматическая, с банальными ситуациями, сладострастными адвокатами, неправдоподобными барышнями и банальными совпадениями.   <…>   …Я горячо приветствовал тот факт, что ему присудили Нобелевскую премию, – у него очень сильные стихи. В «Живаго», однако, проза не достигает тех же высот, что его поэзия» (интервью, 1972).   Эзра Паунд – «безусловно второсортный» (интервью журналу Playboy, 1964), «совершеннейший мошенник» (интервью журналу The Paris Review, 1967).   Александр Пушкин:   А. «Первый великий русский писатель» (лекция «Писатели, цензура и читатели в России», 1958).   Б. «…Мне нравится Пушкин, – конечно, я нежно люблю его, он величайший из русских поэтов, тут сомневаться не приходится…» (интервью BBC, 1962).   Ален Роб-Грийе – «великий французский писатель» (интервью 1962 года), «его творчество восхитительно оригинально и поэтично…» (интервью Альфреду Аппелю для журнала Wisconsin Studies, 1967).   Жан-Поль Сартр – «чудовищный мсье Сартр» (интервью Альфреду Аппелю для журнала Novel, 1971).   Луи-Фердинанд Селин – «второразрядный писатель» (статья «Первая проба Сартра», 1949).   Мигель де Сервантес: «…даже если свести Шекспира к одним комедиям, Сервантес сильно отстает по всем пунктам. «Дон Кихот» всего лишь оруженосец «Короля Лира», и оруженосец хороший. Шекспир и Сервантес ровня только в одном: в силе воздействия, духовного влияния. Я имею в виду ту длинную тень, которую отбрасывает на восприимчивое потомство созданный образ, чья жизнь может продолжаться независимо от самой книги. <…> «Дон Кихот» был назван величайшим из романов. Это, конечно, чушь. На самом деле он даже не входит в число величайших мировых романов, но его герой, чей образ был гениальной удачей Сервантеса, так чудесно маячит на литературном горизонте каланчою на кляче, что книга не умирает и не умрет…» («Лекции о “Дон Кихоте”», 1983, изданы посмертно).   Александр Солженицын – «отважный русский автор» (интервью журналу Time, 1969).   Стендаль – «переоцененная бездарность» (статья «Ответ моим критикам», 1966).   Джером Дэвид Сэлинджер: «Сэлинджер и Апдайк – самые тонкие из пишущих в последние годы художников» (интервью Роберту Хьюзу для нью-йоркского ТВ-13, 1965).   Алексей Толстой: «Он был небесталанным писателем, написавшим два-три запоминающихся научно-фантастических рассказа или романа» (интервью Альфреду Аппелю для журнала WS, см. выше).   Лев Толстой:   А. «Толстой – непревзойденный русский прозаик» («Лекции по русской литературе», 1981, изданы посмертно).   Б. «…Утилитарное морализаторство Толстого… это предмет [его] собственной неумелой выделки, и в конечном итоге никто [его] всерьез не воспринимает» (интервью Альфреду Аппелю для журнала WS, см. выше).

Сто семьдесят два года назад родился Оскар Уайльд. Подчас скромные достоинства произведений этого писателя находятся в тени выпавших на его долю гонений и славы.   Отпрыск знатного рода, выпускник сперва Тринити-колледжа, а затем и Оксфорда, Уайльд вошел в литературный мир легко и непринужденно. В книжных кругах он стал модным до того, как опубликовал какое-нибудь значительное произведение, – и дело не только в происхождении и блестящем образовании, но и в том, что Уайльд был остроумным собеседником, денди, завсегдатаем светских тусовок и популярным лектором.   Он написал две книги сказок (кое-кто находит в них сильный библейский подтекст, но на деле в сказках Уайльда христианские идеи искажены эстетизмом), несколько рассказов (особенно известен тот, что называется «Кентервильское привидение»), несколько до сих пор инсценируемых пьес и роман «Портрет Дориана Грея».   О «Портрете…» я написал ряд заметок. Это добротный декадентский роман с тонной символов и парадоксов. Стараниями Уайльда такой архетипический элемент, как дьявольский контракт, прижился на благодатной викторианской почве.   Главный недостаток «Портрета…» – неубедительная концовка. Роман производит впечатление текста, который наскучил автору посреди работы, так что тот бросил книгу на первом же попавшемся под руку сюжетном повороте.   Все художественные тексты, что Уайльд написал за свою недолгую жизнь (он прожил 46 лет), можно уместить под одной обложкой – шрифт будет крупным, а книга влезет в рюкзак. Кстати, такие издания существуют.   Произведения Уайльда по-прежнему на слуху. Что же послужило причиной такой популярности?   Во-первых, Уайльд хорошо вписался в декадентскую литературу рубежа веков. Особенно популярен он стал в России – уже после смерти, в годы расцвета Серебряного века.   Во-вторых, скандал зачастую способствует росту популярности, а Уайльд из-за своей личной жизни и плохо контролируемой страсти к эпатажу ради эпатажа угодил в знатную публичную передрягу. Результатом стало негативно завершившееся для писателя уголовное разбирательство, которое повлекло за собой тюремное заключение, эмиграцию на континент и то, что сейчас называют словом «отмена». При этом для развращенного английского общества конца XIX века личная жизнь Уайльда не была чем-то из ряда вон выходящим, так что пострадал он сильнее, чем мог изначально рассчитывать.   Кроме того, русскоязычные поклонники склонны преувеличивать значение Уайльда для мировой литературы. Да, его произведения ставят на сцене и экранизируют, но в России они как будто популярнее, чем в англоязычной среде.   Те, кто читал Уайльда на английском и в исполнении Марии Абкиной и других классиков советского перевода, знают, что этот автор, как и Курт Воннегут, в оригинале проигрывает советским переводчикам, которые умели из книг средних достоинств делать шедевры.   Впрочем, вряд ли Уайльд был виноват в том, что кто-то владел русским лучше, чем он – английским.

…Тот, кто берется за чтение автора-садиста вроде Набокова, должен иметь под рукой энциклопедии, словари и записные книжки, если желает понять хотя бы половину из того, о чём идет речь… Это немного досадно, поскольку произведения искусства могут потребовать умственных усилий, несоразмерных пользе, от них получаемой, – хотя литературные головоломки порой увлекательны. Читатель обязан быть исследователем.   <…>   Мало кто из писателей требует от своей аудитории больше, чем Набоков.   Карл Проффер «Ключи к “Лолите”»

…В «Улиссе» (по крайней мере, по видимости) налицо именно выбор в пользу… жизни, а не поэзии, приятие всех событий подряд, отказ от выбора, уравнивание факта незначительного со значительным – до такой степени, что ни один факт нельзя определить как более или менее незначительный по сравнению с другим фактом или со всеми фактами; теряя свою значительность, все факты становятся одинаково важны. Так в «Улиссе» осуществляется претенциозный проект, заявленный Эдуаром в «Фальшивомонетчиках» (роман Андре Жида – К. П.): «У моего романа нет сюжета... Если вам это больше понравится, скажем так: в нём нет какого-то одного сюжета... Некий «tranche de vie» («кусок жизни»), как выражались в натуралистической школе. Громадный порок этой школы состоит в том, что она режет всегда в единственном смысле, в смысле времени, то есть «вдоль». А почему не «поперек»? Или «вглубь»? Что касается меня, то я совсем не хотел «резать». Поймите: я хотел, чтобы в этот роман вошло всё».   Умберто Эко «Поэтики Джойса»

«Дон Кихот» относится к очень раннему, очень примитивному виду романа. Он тесно примыкает к плутовскому роману – тому роду рассказа, древнему, как виноградники, в котором роль героя отдана проныре, лодырю, шарлатану или еще какому-нибудь достаточно забавному проходимцу. <…>   Разумеется, в приключениях нашего мечтательного Дона мы видим гораздо больше, чем просто невзгоды двух паяцев – тощего и толстого, но, в сущности, книга относится к примитивному типу – разболтанному, сумбурному, пестрому плутовскому жанру, и именно такой воспринимали и любили ее простые читатели.   Владимир Набоков «Лекции о “Дон Кихоте”»

Словарь молодого романиста    Классический роман – внежанровый роман, тогда как хронологическая (школьная) классика часто носит жанровый характер.     Скажем, «Преступление и наказание» относится к классической литературе, но это детектив, а не к. р.   Примеры к. р.: «Дон Кихот», «Улисс», «Лолита».