Кабинет
здесь были драконы

здесь были драконы

Нерегулярный архив

Юзернейм
@here_was_dragons
Категория
Познавательное
Страна
РоссияРоссия
Создан
, 4 года
Подписчики3 874+6 за неделю
Просмотров на пост, 7 дн.—за 7 дней
ERR22,23 %в среднем за 30 дней

Подписчики, 30 дней

9 нояб. – 16 нояб.+6 (+0,2%)

Показать таблицей
ДатаПодписчики
9 нояб. 2026 г.3 868
10 нояб. 2026 г.3 868
11 нояб. 2026 г.3 868
12 нояб. 2026 г.3 871
13 нояб. 2026 г.3 869
14 нояб. 2026 г.3 870
15 нояб. 2026 г.3 872
16 нояб. 2026 г.3 874

Новые посты

#514Текст

Каким бы я увидел мир, если бы был досократиком? Не знаю, но бывают дни, когда всё будто бы старается предстать передо мной в свете своего гниения и разложения. Может показаться, что окончательно испорченным оказывается лишь то, что приходит к своему итогу, что оказывается лишь остатком – пародией на то, чем оно было в своем начальном состоянии. Однако сами остатки неизбежно включены в множество всех вещей, предположительно имеющих некоторое первоначало. Следовательно, начало и конец вещи могут быть началом и концом одной и той же вещи только в том случае, если обе эти точки скреплены единым фундаментальным первоначалом. Скажем так, оригинальность пародии зиждется на пародийности оригинала. И почему тогда итог не может быть раскрытием того, с чего на самом деле все начиналось? Причем это концовка, к которой нас готовили в течение всего повествования. Плесневели ворованные груши, портились люди, приходили в упадок нравы, разлагались общества, истлевали культуры, загнивали стороны света – всё намекало. Но чем больше намеков, тем порой меньше верится в их прямолинейность. В общем, хорошо, что я не досократик.

Открыть в Telegram
Просмотры8610%к среднему
Пересылки15
Реакции42
Комментарии1
#513Текст

У меня вышла статья, в которой я объясняю, откуда взялись термины «эпистемология» и «гносеология». История по-своему интересная, поэтому спойлерить не буду. Вместо этого расскажу, почему я вообще решил заняться этим вопросом (к слову, сделал это я в 2021-м году, то бишь текст прилично так пролежал в столе). Вероятно, кто-то из вас также сталкивался с некоторыми представителями старшего поколения русскоязычных философов, которые не просто используют оба слова, а даже проводят содержательную разницу между гносеологией и эпистемологией. Возможно, кто-то из вас даже сдавал экзамен, в котором присутствовал соответствующий вопрос. Если так, то само разделение вам наверняка подавали как что-то очень базовое и взятое прямиком из учебников. Когда начинаешь заниматься эпистемологией всерьез, то практически сразу же обнаруживаешь, что никакой «гносеологии» за пределами русскоязычных текстов особо и не существует (исключения есть: например, Эрнест Соса считает, что эпистемология разделяется на гносеологию, которая в его понимании является теорией знания или когнитивных достижений в целом, и интеллектуальную этику). При этом не было и текстов, которые бы объяснили, откуда она взялась. «Гносеология» в этом плане напоминает персонажа, которого ретконом добавляют в прошлое — его не представляют, а делают вид, что он всегда был с нами. Когда я увидел, что на русском языке про гносеологию написано в семь раз больше текстов, чем на немецком, и в три раза больше, чем на английском, то стало ясно, что надо копать. Собственно, что накопал, то и выставил на свет в своей статье. Для цитирования: Кардаш А.М. «Эпистемология» и «гносеология»: происхождение терминов // Философский журнал. 2026. № 3. С. 151–167. DOI: 10.21146/2072-0726-2026-19-3-151-167

Открыть в Telegram
Просмотры2 065+140%к среднему
Пересылки47
Реакции52
Комментарии5
#512Файлизменён
Просмотры6 105+609%к среднему
Пересылки96
Реакции45
Комментарии42
#511Текстизменён

Есть такая старая традиция – жаловаться на то, что современные (по отношению к автору жалобы) философы стали «философоведами», совсем уж закопались в изучении чужих текстов и забыли про необходимость формировать собственные идеи. Как писал Ферриер, «вся мировая философская литература больше похожа на неуклюжий комментарий к какому-то тексту, который исчез или, вернее, никогда не существовал». Уверен, что не только после, но и до него хватало подобных высказываний. Безотносительно того, справедливы ли эти жалобы или нет, давайте взглянем на их структуру. Сначала заявляется дескриптивный тезис: философы вместо выдвижения собственных и новых идей, мыслей и концептов, чаще рассуждают о других философах. Вслед за этим следует моральный вердикт: и это плохо, неправильно, непродуктивно и т.д. Сразу же стоит обратить внимание, что дескриптивное утверждение можно ошибочно прочитать как утверждение о двух несовместимых альтернативах, тогда как на самом деле можно заниматься и тем, и другим разом. Более того, может так оказаться, что в полном смысле новые идеи не особо-то и вырастают без питательной историко-философской субстанции. Здесь у нас возникает несколько гипотез о том, как фактически функционирует философская новизна, которые не очень честно откидывать на основании «мне кажется, что это не так». Однако же отодвинем всё это в сторону и зададимся главным вопросом, а чем занимаются философы, которые выдвигают два вышеописанных тезиса? Сюрприз-сюрприз, но они явно говорят о других философах. Если моральный вердикт является адекватным, то он касается не только тех, кто вместо философствования изучает чужие тексты, но и тех, кто вместо философствования изучает чужие тексты, на предмет того, содержат ли они свои или чужие мысли. Получается интересная вилка. Если автор жалоб прав в тезисе и вердикте, его жалобы составляют множество этого самого явления, которое порицается (подчеркну, что это делает его позицию морально неловкой, но необязательно ложной). И если он уточнит, что не говорил о несовместимых альтернативах и на самом деле можно обсуждать других философов, производя новое, то он себя защитит, но и погасит весь критический запал собственной претензии. Если моральный вердикт неверен, то тогда нет и проблемы, даже если реально философы поголовно только и делают, что закапываются в историю собственной дисциплины. Если же неверен дескриптивный тезис, то возникает вопрос, а так ли велика проблема, чтобы снаряжать на её решение очередной детский крестовый? По опыту же кажется, что люди, высказывающиеся против «философоведения», обычно забивают на обе части своей позиции. Никак не обосновывается ни моральный вердикт, ни соответствие дескриптивного тезиса реальности (причем, какую-то статистику сверх личного мнения здесь было бы нетрудно дать). Зачем же тогда такие высказывания делаются? Кто знает, тут бы тоже неплохо было бы иметь на руках какую-то социологию, но пока её нет, ответим той же спекулятивной монетой. Ницше вот, например, считал, что низкий человек не видит высоких качеств другого, чем и выдает себя. Возможно, некоторые высокие качества попросту слишком очевидны, чтобы их не замечать, а поэтому низкому человеку ничего не остается, кроме как попытаться сделать низость новой высотой.

Открыть в Telegram
Просмотры2 732+217%к среднему
Пересылки18
Реакции51
Комментарии5
#509Текст

Аласдер Макинтайр проводил различие между персонажем и ролью. Идея в том, что социальная роль определяется тем, что мы делаем в обществе, и от исполнителя роли не требуют, чтобы он обязательно обладал каким-то особым характером или личной приверженностью своим деяниям. Иначе говоря, социальный и психологический типы не обязаны совпадать. Никто не ожидает, что кассир в магазине будет обладать какими-то особыми склонностями к ведению торговли или личной приверженностью идеалам рыночного обмена. Носителям социальных ролей позволено иметь критическую дистанцию между тем, кем они являются, и тем, что они делают в обществе. Персонажи – это, по сути, особый вид социальных ролей, от исполнителей которых ожидается, что их личность неким образом будет соответствовать тому, что они делают для других людей. С точки зрения Макинтайра, персонажи являются живыми выразителями ценностных ориентиров, воплощением представлений о правильной жизни. Соответственно, культуры и сообщества можно изучать и понимать по тому, кому именно в их рамках отведена возможность быть персонажем. Один из примеров Макинтайра – это управленцы как выразители, по-видимому, всё ещё существующей культуры. Если это верно, то это означает следующее: с одной стороны, менеджеры как бы сами должны ощущать, что им нужно по своим внутренним качествам соответствовать возложенной на них роли; с другой стороны, само общество должно создавать ожидание, что управлять должны люди определённого склада; с третьей стороны, мы должны наблюдать случаи, когда управленцам предъявляют претензии не за то, что они плохо справляются со своей работой, а за то, что они не подходят для этой работы по типажу своей личности. Как мне видится, важный момент состоит в том, что персонаж, по сути, находится под внешним давлением. От него ожидают больше, чем просто адекватного функционирования среди других людей – от него ожидают совпадения социального и психологического типа по конвенциональному критерию. Как я думаю, общества и культуры даже больше характеризует не то, кто является их персонажами, а то, по какому критерию определяется, что личность до неотличимости соответствует роли. Так или иначе, всё это – палка о двух концах. С одной стороны, очевидно, что вам может повезти родиться и вырасти с такой психологической конституцией, которая уже соответствует какому-то персонажу в вашем обществе. Грубо говоря, призвание уже даровано вам – остаётся только его принять и снимать сливки с устоявшихся предрассудков о том, что ценно, а что – нет. С другой стороны, может так оказаться, что под вашу личность никакого персонажа пока не предусмотрено. Что это должно означать? По-видимому, то, что вы систематически будете сталкиваться с оценкой своей деятельности с точки зрения инструментальной полезности, чем бы именно вы ни занимались. Иначе говоря, в среднем вам не будет достаточно того, что вы обладаете личной компетентностью, её всегда нужно подкреплять некоторой результативностью. Называя управленцев персонажами нашей моральной эпохи, Макинтайр также отмечает, что за управленческой экспертизой стоят настолько шаткие эмпирические основания, что эффективные управленческие методы и решения скорее случаются не как естественное событие, а как театральная постановка. Как мне видится, это важное наблюдение, поскольку, если реальная задача персонажа – выражать общие идеалы, то не так уж и важно, насколько он результативен с точки зрения формально приписываемой ему социальной функции. Я бы так и сказал, что персонаж в чистом виде – это тот, кому не предлагают оправдывать свою деятельность как-то иначе, кроме как совпадением личности с ролью. Что называется, «такие люди нам нужны». И это интересно пересекается с Платоном, поскольку в некотором роде для него одной из проблем тирании является то, что тиран там постепенно становится единственным персонажем. Другое дело, что персонажи – это не молния и не град. Они не просто падают на нашу голову как нечто естественное и непоправимое. Персонажи возникают и пропадают благодаря совокупности тех сигналов о ценности, которые считываются из наших действий. Соответственно, по крайней мере гипотетически, попытка призвать персонажей современности к ответу – это уже шаг, направленный на то, чтобы они перестали таковыми быть.

Открыть в Telegram
Просмотры4 853+464%к среднему
Пересылки71
Реакции51
Комментарии4
#508Текстизменён

Услышал у Стивена Хетерингтона любопытную формулировку мета-проблемы Геттиера. Вспомним, как проблема формулируется обычно. Сначала полагается, что Смит пробует устроиться на работу. Далее он видит, что у Джонса в кармане 10 монет, а работодатель лично сообщает Смиту, что работу получит Джонс. Смит делает вывод – работу получит человек с 10 монетами в кармане. После этого к соискателям выходит работодатель и объявляет, что работу получит Смит. Сам же он обнаруживает, что всё это время у него в кармане тоже было 10 монет. Работу получил человек с 10 монетами, Смит был в этом убеждён, а это убеждение было обосновано эмпирическим наблюдением и свидетельством человека, причастного к найму. Геттиер делает вывод – Смит обладал обоснованным истинным убеждением, но не знанием. Внимание, вопрос: чем обоснован вывод Геттиера? Честный ответ – интуицией. Если пробовать рационализировать эту интуицию, то её можно преобразовать в нормативное условие – например, в представление о том, что знание не может быть достигнуто случайным образом, а в описанном выше случае просто так совпало, что монеты были и у Смита. Иначе говоря, убеждение Смита не является знанием, поскольку оно является истинным по случайности. То есть эпистемический статус этого убеждения не дотягивает до знания. Внимание, вопрос номер два: что гарантирует, что вывод Геттиера обладает иным эпистемическим статусом? Знаем ли мы, что Смит обладал обоснованным истинным убеждением, но не знанием, или же мы только обладаем обоснованным (истинным) убеждением, но не знанием об этом? Здесь и начинается мета-проблема. Даже если допустить, что Геттиер выносит верный диагноз, то не факт, что способ вынесения диагноза действительно ведёт к истине, а не только случайно совпадает с ней. Не факт, что подлинная концепция знания, какой бы она ни была, такова, что мы точно знаем, что Смит не знает в обстоятельствах описанной ситуации. Например, если истинен релайабилизм, а интуиция не является надёжным когнитивным процессом, то знанием не является и наше убеждение о том, что Смит не обладает знанием. Мета-проблема, как я её вижу, состоит в том, что истинность вывода об отсутствии знания у Смита, зависит от того, что является знанием на самом деле (даже не хочется об этом упоминать, но мета-мета и последующие проблемы нетрудно сформулировать по аналогичной схеме). И тут не обязательно опираться на какую-то фоновую теорию знания (она может быть построена и через анализ частных случаев), однако знание как явление, очевидно, является фактором истинности для вывода Геттиера. Следовательно, вполне может оказаться, что мы только попадаем пальцем в небо, хотя и после той ещё распальцовки. Как мне видится, больше всего мета-проблема походит на витгенштейнианское устранение философской путаницы посредством терапии языка (конечно, на мета-проблему можно взглянуть и иначе – например, как на забористый эпистемический нигилизм или как на аргумент в пользу конструктивизма). Просто из-за демонстрации того, что способ рассуждения, который используется для постановки проблемы Геттиера, проблематичен (применим сам к себе и уходит в регресс) и укоренён в специфически философском, а не обыденном использовании слов. Следовательно, истоком путаницы является способ рассуждения, то бишь конкретное использование языка.

Открыть в Telegram
Просмотры1 894+120%к среднему
Пересылки14
Реакции31
Комментарии26
#506Текстизменён

На мой взгляд, «Политик» – это один из самых интересных диалогов Платона. Как мне видится, текст позволяет иначе взглянуть на политическую философию Платона в целом: не как на однородное учение, а как на мысль, которая разворачивается на трёх иерархически подчиненных уровнях. Сверху у нас уровень фундаментальной теории, снизу уровень её воплощения, а между ними срединный уровень обоснования, почему вообще вот именно эти практики являются воплощением вот именно этой теории. На фундаментальном уровне выводятся определения, базовые принципы и принимаемые допущения. «Политик» практически целиком разворачивается на этом уровне, лишь под самый конец соскальзывая вниз. На уровне воплощения предлагаются конкретные практики. Поскольку в «Законах» в основном обсуждается, как обустроить новую критскую колонию, то диалог разворачивается преимущественно на этом уровне. Связующий уровень философского обоснования – это то, что мы ярче всего видим в «Государстве». Сам этот диалог построен специфическим образом. Формально он посвящен очевидно фундаментальному вопросу о справедливости. Однако для ответа на него выбирается очень специфический метод. Сократ полагает, что для того, чтобы понять, что означает справедливость на индивидуальном уровне, нам нужно увидеть её на каком-то большом примере, которым и является справедливое государство. По бумагам каллиполис из «Государства» – это мысленный эксперимент, однако описанный с явным намёком на то, что в нём излагается и некий позитивный политический проект. Так или иначе, описание политических практик идеального государства необходимо, чтобы через связующие теории вывести принципы, на которых оно построено и которые включают справедливость. Например, та же аналогия между началами души и устройством государства вводится для того, чтобы обратным инжинирингом из предполагаемых практик справедливого государства вывести, чем же эта самая справедливость является вне зависимости от того, какими практиками и на каком уровне она реализована.   В «Политике» можно найти прояснение, как уровни политической мысли Платона соотносятся между собой. Все они подчинены фундаментальной теории – тому, как он вообще определяет власть и политику. И на уровне определений всё относительно просто. Политик – это человек, который знает, как правильно управлять другими людьми. Ввиду этого политик не ограничен писаными законами и в каком-то смысле сам является их источником, поскольку понимает, какие из них нужно установить. Правильное управление – это «ткачество душ», сплетение разнородных натур граждан в счастливое государство. Царь – это тот, кто подражает истинному знанию политика, смягчая своё правление законами. Тиран – это тот, кто подражает положению политика над законами, но не беспокоится о знании, управляя на основании собственного произвола.    Платон отдельно указывает, что власть является хорошей или плохой вне зависимости от формы правления, числа управленцев и методов её реализации. Единственный критерий – управляет ли она на основании знания (или хотя бы стремления к нему, если речь о неидеальных политиках). При этом политическое знание никому не дано само по себе, а поэтому реальные управленцы ошибаются и им не стоит игнорировать законы как концентрированный опыт предков. Хотя и не отрицается, что даже реальные неидеальные политики всё-таки могут обладать каким-то знанием, обосновывающим изменение законов. Тут Платон даже попадает в своего рода технократическую дилемму – если правитель знает, как всё устроить, то сложившиеся законы его только ограничат; если правитель лишь ошибочно считает, что знает, то без законов и их стражей никто не ограничит скатывания в тиранию. Поскольку политическое искусство у Платона претендует на знание, то политик не может быть только критиком существующих порядков. Он вынужден заявлять претензию: как предлагая конкретные практики, так и обосновывая, почему именно они могут быть воплощением справедливости в меняющемся мире. В «Законах» и «Государстве» есть претензии обоих родов, но «Политик» показывает, что относиться к ним нужно не как к навечно данным истинам, а как к постулатам, которые всегда будет не лишним проверить на состоятельность в открытом обсуждении. Получается, что последователь политической философии Платона – это не тот, кто верует, что государство обязательно должно быть устроено по аналогии с устройством человеческой психики и тем более не тот, кто реально хочет организовать сословие стражей. Подлинный сторонник политического платонизма – это тот, кто хочет узнать, как правильно управлять обществом, и готов честно проверять конкретные предложения на их обоснованность вне зависимости от того, насколько античным и почтенным умом они высказаны. Иначе говоря, политическая философия Платона на фундаментальном уровне предполагает, что нужно поменьше думать о Платоне и побольше об истине.

Открыть в Telegram
Просмотры2 798+225%к среднему
Пересылки28
Реакции43
Комментарии0
#505Текст

Платон – мягко говоря, не любитель гражданских свобод. «Законы» практически целиком и полностью посвящены рассказам о том, каким именно образом государство должно вмешиваться в личную жизнь граждан. Эти самые законы устанавливаются, чтобы подтолкнуть жителей к деторождению, научить правильной вере в богов, подготовить к войне, в обязательном порядке обучить игре на кифаре и, в целом, направить на путь, который законодатель счел истинным. Обосновывается необходимость законодательного регулирования не только публичной, но и личной жизни предположением о том, что люди, которым предоставлена «возможность проводить свои дни как угодно», не «пожелают в общественной и всенародной жизни поступать согласно законам». И при всем этом Платон считает, что свобода все-таки должна быть, причем ее должно быть не слишком много и не слишком мало. Зачем же вообще гражданам нужна свобода, если правитель и так знает, как всё устроить? В том-то и дело, что не факт, что знает. В некоторых местах Платон по-разному разворачивает примерно следующую мысль: даже сильной и централизованной власти нужно оставить подвластным столько свободы, чтобы те смогли без страха за свое положение вовремя уберечь такую власть от решений, которые сделают ее менее сильной и централизованной. В «Законах» упадок Персидской империи буквально тем и объясняется, что цари заигрались в деспотизм и забрали у народа слишком много свобод. Собственно, взглянем на два примера тех аспектов личной жизни, которые намеренно не затрагиваются государственным регулированием, давая гражданам необходимую меру свободы, чтобы те могли вовремя уберечь свое государство от скатывания в тиранию. Первый пример платонической гражданской свободы – людям разрешается тайком срывать яблоки и груши. После тридцати лет их даже не побьют (до этого возраста – в обязательном порядке). Также после тридцати лет жителям разрешается свободно срывать виноград, чтобы съесть на месте. Второй пример платонической гражданской свободы – людям разрешается вступать в тайные внебрачные связи. Согласно Платону, если гражданин не подает дурного примера на публику и вовремя исполняет брачные обязательства по рождению детей, то он волен самостоятельно решать, нужны ли ему любовницы и в каком количестве. Возможно, вас не удивит, что это только second-best опция, предлагаемая ввиду того, что идеал, где внебрачных связей нет вообще, полагается Платоном труднодостижимым. Пиковое проявление гражданских свобод в таких обстоятельствах – это угоститься чужим виноградом вместе с любовницей. За идею для свидания не благодарите, но в остальном же есть легкое ощущение, что привычки пользоваться подобными свободами будет как-то недостаточно, чтобы в нужный момент гражданин уберег власть от непоправимой ошибки.

Открыть в Telegram
Просмотры4 405+412%к среднему
Пересылки64
Реакции52
Комментарии10
#504Фото

Переслано из cool.zip

Критикуешь — предлагай: пять нестыдных способов сомневаться в себе В чужих идеях сомневаться естественнее и проще, чем в своих. Философия же — это область мысли, в которой традиционно одобряются попытки хотя бы в какой-то мере сравнять строгость, с которой оцениваются свои и чужие позиции. Попросили помочь разобраться в самосомнении и самокритике философа Алексея Кардаша, основателя легендарного проекта Insolarance cult и нерегулярного архива здесь были драконы. Итак, несколько текстов, на примере которых можно увидеть, какие формы принимает самокритика у философов. Помните, что львы если и сомневаются в себе, то просто: №1. Критикуют себя Пример: Платон. Парменид Классический и практически чистый пример честной самокритики. Платон вводит персонажа Парменида как опытного философа, который и камня на камне не оставляет от знаменитой теории идей. Однако есть нюанс: сюжетно со всей этой критикой не может справиться молодой Сократ. Уже эта художественная деталь позволяет увильнуть от прямолинейного прочтения, увидев в факте молодости персонажа надежду на то, что в зрелые годы он такую критику преодолеет. №2. Критикуют критику себя Пример: Платон. Клитофонт / Горгий Что Клитофонт, что Калликл с предельной прямолинейностью критикуют сократический подход к философствованию. В первом случае сомнения после озвучивания оказываются такими, что даже и не требуется ответа, во втором ответить приходится. №3 Перекладывают проблемы своей позиции на других Пример: Quentin Meillassoux. Iteration, Reiteration, Repetition: A Speculative Analysis of the Meaningless Sign У всех же был знакомый, который теряет очарование собственными увлечениями, когда они становятся чуть менее нишевыми? Мейясу начинает с того, что он решает ещё раз пояснить, в чем состоит его позиция, которую он излагал в «После конечности», потому что вокруг неё возник целый «спекулятивный реализм», а Харман с Грантом всё не так поняли. Нюанс в том, что за этим жестом автора, поясняющего как его не поняли другие, Мейясу скрывает реткон. Он очевидно достаточно самокритичен, чтобы увидеть проблемы собственной позиции, но исправлять их отчего-то проще, подавая всё как корректуру внешнего недопонимания. №4. Сомневаются в том, их ли это позиция Пример: Tyler Burge.  Individualism and the mental + Postscript to «Individualism and the mental» Интересный кейс схожей направленности. Сначала Бёрдж придумал аргумент в пользу семантического экстернализма. Дальше столкнулся с реакцией. И следом он, описывая свою позицию вновь, указывает, что не имел в виду ничего сверх того, что уже было высказано Патнэмом. Позиция не меняется, но автор переосмысливает свою личную соотнесенность с ней, как бы относя её подальше от себя и поближе к чему-то, что уже присутствовало в дискуссии.    №5. Прорабатывают критику в форме дополнения к своей позиции Пример: Alvin Goldman. What is Justified Belief? Начав с того, что он решил дополнить свою каузальную теорию знания теорией обоснования, Голдман создал релайабилизм, который поглотил то, что должен был только дополнить. Мета-пункт. Почему так? Emmanuel Trouche et al. The Selective Laziness of Reasoning Исследование, в котором эмпирически показывается, что мы действительно более критичны к тезисам, если считаем, что они составлены не нами, а другими людьми. Примечателен сам эксперимент, где люди сначала формулировали аргументы и оценивали их качество. После экспериментальных манипуляций людям предлагали оценить эти же аргументы, которые были обозначены как доводы других людей, что приводило к снижению оценки их качества. Тексты выше иллюстрируют, как это может выглядеть в естественном контексте. Практический вывод такой: если вы хотите отнестись к своим взглядам чуть критичнее, то вам нужно убедительно представить их в качестве чужих и совсем вам не принадлежащих. /cool.zip х здесь были драконы/

Открыть в Telegram
Просмотры2 316+169%к среднему
Пересылки33
Реакции31
Комментарии2

Все посты

Связи