Посты канала Внешняя станция

Живаго "В Окнах Апрель" #Слушает_Внешняя_Станция

Меня всегда удивляло, сколько сил и средств человеческое общество тратит на защиту от самого себя. Горы макулатуры, бесконечные проверки и согласования, целые учреждения и отрасли, существующие ради предотвращения обмана, злоупотреблений и обеспечения неотвратимости наказания. Сколько человеческого труда уходит не на само дело, а на подстраховку от чужой недобросовестности! И ведь каких невероятных высот достиг человеческий интеллект! Мы проникли в тайны материи, вышли в космос, создали сложнейшие технологии. Но значительную часть наших интеллектуальных усилий по-прежнему направляем на одну и ту же борьбу: одни изобретают всё более изощрённые способы обмануть, присвоить чужое, подчинить другого своей воле, другие придумывают, как от них защититься. Меняются инструменты, масштабы и сложность общественного устройства, но в основе остаются всё те же древние побуждения. Я понимаю, что человек есть человек и едва ли все эти меры когда-нибудь станут ненужными. Но хоть убей, а я не могу избавиться от ощущения парадоксальности всего этого. Какие же высокотехнологические храмы мы возвели над столь древними инстинктами и побуждениями зверя!

Все эти цифровые флибустьеры, служат ли они Её Величеству Государству или маме-анархии, неважно, делают одно маленькое подленькое дело: дают прекрасный повод закручивать гайки, закрывать границы и доступы, возводить крепостные стены того самого технофеодализма, за которыми можно будет делать всё что угодно. Разумеется, ради нашей же безопасности. Казалось бы, чтобы взламывать сложнейшие цифровые системы, нужно обладать недюжинным интеллектом, знаниями, математическим складом ума. Но что всё это даёт человеку, если внутри него по-прежнему сидит злая обезьяна? Для неё этот интеллект лишь очередное оружие, ничем принципиально не отличающееся от копья, автомата Калашникова или гранаты. Меняются лишь возможности и масштаб последствий. И вот мы снова оказываемся перед необходимостью защищать человека от самого человека. Строим системы контроля, устанавливаем запреты, подчиняемся общим правилам, а вместе с тем создаём всё более совершенные средства собственного ограничения. Представьте: целые индустрии и огромные деньги уходят на защиту от нас самих, нашего обмана, злоупотреблений и взаимного недоверия. Человечество научилось создавать всё более совершенные инструменты для объединения, общения и взаимодействия, но само это объединение не гарантирует развития внутренней солидарности. Можно собрать миллиарды людей в единую сеть, подчинить общим законам, поставить под один дамоклов меч, но так и не объединить их на общих этических и духовных основаниях. Человек сам себе бич, сам себе узник и сам себе тюремщик.

Крупнейший взлом Банана и его результаты страшны даже не самим фактом взлома. А тем, что уходит эпоха криптошифрования. Именно с него началась история слова «crypto», биткоин появится в 11-м. Примерно с кризиса доткомов защита 256-битного ключа была недосягаемой. Хакеры взламывали посредством социальной инженерии, подбора пароля, переборов, знания сид-фразы. Но никогда и нигде не было такого, чтобы 256-битник был взломан за минуты. Сейчас директор Бинанса говорит о некоем «ноутбуке девопса». На самом деле они не знают, есть только подозрения, расследованию только предстоит выяснить, и не факт, что о результатах узнает общественность. Потому что рассказывать что? Что теперь вы живете в мире, где с помощью китайского ии-агента будет взломано все мелкое, а что покрупнее - скомпилируют через агент Claude. Бинансу не смогли помочь лучшие спецы из Израиля, которые вместе с руководством наблюдали, как их штурмовали несколько дней, а затем утекли 6 миллиардов $ за 20 минут. Когда-то безопасники гордились, что 256-бит - это годы взлома. Затем годы превратились в месяцы, месяцы - в дни, последний результат был десятки минут. Но и это обеспечивало безопасность аутентификаторов, которые меняли ключи каждые 30 секунд. Делэй для мирового сервиса минимум 20 сек., где 15 - это самый большой пинг от Маршалловых островов до Лондона. Получается, теперь, северокорейцы справились с 256-битником секунд за 5-10. Вау. Интернет уже готов. Сплойты разлетятся по интернету со скоростью пинга. Будут взломаны котельные, логистические центры по распределению продуктов, транспортные системы, банки, блоки питания, даже твоя собственная мышь. Однажды курсор потянется в другую сторону, откроет блокнот, и там напечатают: Привет =) Узнал? У мировых правительств два пути. Первый - развивать ИИ также, как развивают сейчас, попросив всех по-дружески проявлять добрую волю. Второй - закрыть всё как в ковид, только по IP и принудительными белыми списками, надев на ИИ-компании электроошейник. Учитывая темп набора строительства электростанций Китаем, вариант для американских демов, которые скоро победят, очевиден. Люди, которые живут на доставках, и пользуются стримингами, не готовы к этому

Мне вдруг подумалось: самое глупое, что может сделать человек, — это выбрать главной осью своей жизни то, что он не любит, боится или ненавидит.

Я спросил у свободного Ветра, Что мне сделать, чтоб быть молодым. Мне ответил играющий Ветер: «Будь воздушным, как ветер, как дым!» Я спросил у могучего Моря, В чём великий завет бытия. Мне ответило звучное Море: «Будь всегда полнозвучным, как я!» Я спросил у высокого Солнца, Как мне вспыхнуть светлее зари. Ничего не ответило Солнце, Но душа услыхала: «Гори!» — Константин Бальмонт, 1903 г. «Завет бытия»

Нет! Это неправда! Вы ошибаетесь! Не так всё это, не так! Сталкеру нельзя гнаться за подписчиками! Сталкеру вообще нельзя приходить в Нижний Телеграм с корыстной целью! Он погибнет! Вы вспомните Дикобраза! Вы правы, я — жалкий анон, я ничего не сделал в том мире и ничего не могу сделать… И счастья я не сумел дать даже жене и дочери… Друзей у меня нет и быть не может. Но моего вы у меня не отнимайте. У меня и так уже всё отняли — там, в том мире. Всё моё — здесь, в Нижнем Телеграме. Свобода моя — в Нижнем Телеграме, счастье моё — в Нижнем Телеграме… Ведь я привожу сюда людей таких же несчастных, как я, замученных, израненных. Они ни на что больше не надеются — только на Нижний Телеграм! А я могу! А я могу им помочь! У меня сердце кровью обливается, когда я на них смотрю, я от счастья плакать готов, что я им могу помочь! Весь этот огромный мир не может, а я — могу! Вот и вся моя жизнь. И я больше ничего не хочу. А когда придёт мне пора умирать, я приползу сюда, в самые глубины Нижнего Телеграма, и последняя мысль моя будет — инвайты для всех! Даром! Пусть никто не уйдёт забаненным! Аркадий и Борис Стругацкие.

Не сказать, что я стал совсем уж молчуном. Я по-прежнему общителен, люблю шутить, иронизировать, поддерживать разговор. Но всё же стал больше ценить молчание и чаще замечать, насколько люди болтливы и склонны повторяться. Идёшь с кем-нибудь и терпеливо, из вежливости, слушаешь, как он в десятый раз повторяет одно и то же, суетится, словно не может перестать говорить. Прямо как в «Улитке на склоне», помните: «Да ты ешь грибы, Молчун, ешь, они хорошие... По этой, значит, тропе дойдём до грибной деревни, я тебе про неё, по-моему, рассказывал: она пустая, вся грибами поросла...» Природу этой словесной жвачки я хорошо знаю по себе. Поэтому иногда, слушая спутника, просто думаю о своём, понимая, что ему нужно в кого-то поговорить, а моё мнение он всё равно не услышит. Вот бывает, сам ляпнешь какую-нибудь бессмысленную фигню или начнёшь что-то рассказывать и лишь с запозданием спохватишься: «Что я несу? И я ли это вообще?» Потом разбираешься и понимаешь, что говорил от неловкости, неуверенности или какого-нибудь нелепого страха. И, право слово, удивляешься: надо же, какие сложные фразы можно выдавать в несознанке, да ещё с таким ничтожным содержанием. И, конечно, становится как-то кисло от осознания, что ты, оказывается, не вполне хозяин собственной головы и языка. А главное, можно ли с этим смириться, коль скоро уже обнаружил?

Иногда жизнь даёт возможность на собственной шкуре почувствовать, насколько справедливо выражение «Не суди, да не судим будешь». Вот вчера ты кого-то критиковал — а сегодня уже оказался в его шкуре. Нет, я не стал поступать так же, как те, кого критиковал, но желание судить уже отпало. Или замечаешь, что на самом деле побудило тебя что-то сказать: тщеславие, желание показаться лучше — или, наоборот, страх и неуверенность. Когда такие моменты запоминаются и вплетаются в тебя, часто приходит мысль, что вся правда — в молчании. В противном случае стоит открыть рот — и ты уже лжёшь. Иногда, если удаётся прислушаться к этому чувству, без сожаления забываешь то, что готовился сказать как что-нибудь «этакое». А если не прислушаешься, то чувствуешь, как внутри трухлявой сердцевины скребутся маленькие жучки-древоточцы. Странное чувство, когда ничего не хочется говорить, потому что всё, что ни скажешь, будет ложью.

Мои пламенные рекомендации! "Принцип действия - вера. Ты веришь и поступаешь так, будто это правда. Доказательств не требуется. Когда трудишься над проектом, появляются совпадения за рамками случайности - словно кто-то тебя ведёт. Словно есть внутреннее знание, и оно навязчиво указывает путь. В этот путь веришь - понимание уже излишне". Рик Рубин. Вот такая "теория заговора" правильная.🧡

Избавившись от накопившегося в голове мусора, который долгое время создавал огромную фоновую когнитивную нагрузку, я наконец смог вернуться к своим своеобразным лабораторным опытам со «Студийным методом» творческой работы. Благо рабочий график пока позволяет, да и ChatGPT за время моего перерыва ощутимо улучшился. О самом методе я уже рассказывал. Его идея возникла из попытки представить идеальную творческую мастерскую, в которой можно последовательно воплощать свои замыслы, рассматривать их с разных сторон, изменять отдельные элементы и постепенно собирать произведение в единое целое. В основу лёг итеративный диалог с ИИ по принципу «пинг-понга»: один вопрос, один ответ. Двигаясь от общего замысла к деталям, мы разбираем художественную сцену, опираясь на принципы драматургии, режиссуры и визуальной композиции. Каждый существенный элемент должен отвечать на вопрос «Зачем?». В результате получается подробный сценарный план, по которому я уже самостоятельно пишу черновик. Такой подход позволяет постепенно извлекать из аморфного потока мыслей отдельные образы, идеи и связи между ними. Иногда достаточно одного удачно поставленного вопроса, чтобы запустить целую цепочку размышлений. При этом больше не требуется удерживать в голове весь замысел и одновременно решать, как его изложить. Метод ещё нуждается в доработке, а ИИ, при всех улучшениях, по-прежнему способен демонстрировать чудеса непоследовательности. Но первые результаты обнадёживают. Любопытно, что позднее я обнаружил сходные принципы работы в современной киноиндустрии. Технологии виртуального производства, дополненной и смешанной реальности позволяют режиссёрам работать с цифровыми сценами, изменять окружение, освещение, композицию и ракурсы, наблюдая результат практически в реальном времени. Конечно, технически это совсем другой уровень, но сама идея мастерской, в которой можно последовательно конструировать и совершенствовать сцену, оказалась близка к тому, что я пытался придумать самостоятельно. С дальнейшим развитием и интеграцией ИИ подобные возможности, вероятно, станут ещё шире. Однако каким бы совершенным ни становился инструментарий, он не избавляет человека от необходимости самостоятельно мыслить, принимать решения, изучать драматургию, композицию и другие основы своего ремесла. Разве что человек сам захочет передоверить всё это машине. Но зачем тогда заниматься творчеством, добровольно отказываясь от самого интересного в нём? Способность создавать, исследовать собственный замысел, находить решения и получать удовольствие от самого процесса созидания я считаю одним из величайших человеческих даров. Впрочем, у каждого свои цели и ценности. Пока всё это остаётся экспериментом. Но я надеюсь, что с учётом перспектив развития технологий и изменений самого уклада творческого труда приобретённый опыт ещё пригодится мне в будущем. Однако главное открытие оказалось связано с другим. Прежде я почему-то отделял собственное мышление, внутреннее состояние и их совершенствование в повседневной жизни от того, как мыслил и действовал в творчестве. Теперь постепенно осознаю, насколько искусственным было это разделение. Ведь недаром Кристофер Воглер написал в своей книге «Путешествие писателя»: «Я искал универсальные принципы построения сюжета, но нашел нечто большее — принципы жизни». Пожалуй, справедливо и обратное. Совершенствуя собственное мышление в повседневной жизни, мы совершенствуем и свои возможности как творца. Наши привычки, способы мыслить, принимать решения и распоряжаться собой никуда не исчезают, когда мы приступаем к творчеству. И сама творческая деятельность, в свою очередь, способна изменять нас. И, пожалуй, настоящая трагедия начинается тогда, когда эти стороны человеческого существования оказываются разобщены, когда человек находится не на своём месте, живёт и действует вопреки собственной природе и призванию.

Продолжая мысль о благоденствии, я задумался, что же с нами в действительности произошло. За все эти годы мы, кажется, так и не приобрели ничего сверх того, что имели прежде, за что были бы готовы бороться, а тем более умереть. Да и прежде имели, в сущности, немного. Поэтому постепенное урезание прав и благ словно ещё не затронуло ничего жизненно важного. Но затронет ли вообще? Что, если эти ограничения однажды сомкнутся, так и не встретив ничего, что мы сочли бы необходимым защищать? В 1991 году старшее поколение оказалось в условиях неожиданно возникшей свободы. Крушение прежней системы и образовавшийся вакуум власти и контроля открыли пространство возможностей, которыми прежде люди не располагали. Одни встретили перемены с радостью, другие молча, третьи с гневом и негодованием. Но для большинства произошедшее не стало результатом собственной воли, борьбы и способности добиваться своего. Люди бросились за жвачкой и джинсами, за «хищными вещами века», за вишнёвой «десяткой» и прочими благами, ради которых едва ли согласились бы пожертвовать собственной жизнью. При этом почти не обращая внимания на то, что действительно следовало приобрести и сохранить. Права и свободы воспринимались скорее как возможность делать всё, что прежде было запрещено. Свобода свелась к простому «теперь всё можно» или «разрешено всё, что не запрещено». А потому большинство так и не научилось быть хозяевами открывшихся возможностей. Всё, что оказалось у ног, подобрали те, кто умел и хотел брать. Затем принялись забирать и то, что оставалось в руках людей, не знавших, как этим распорядиться и как это защитить. Наше поколение уже выросло в новых условиях, воспринимая многое как само собой разумеющееся. В относительно благополучные десятые мы просто приняли достаток и благоденствовали. Не столько отдав, сколько оставив право думать и решать тем, кто оказался деятельнее. И теперь удивляемся тому, что всё сложилось именно так. Хотя чему удивляться? Мир устраивают те, кто действует, а наиболее деятельными нередко оказываются безумцы. Но кто же в таком случае мы? Жертвы? О нет. Мы та самая почва, на которой произрастает безумие.

Работая над путеводителем «Ни путём ни дорогою», я постепенно обнаруживаю, как у меня формируется собственная методика исследовательской и писательской работы. Причём одновременно наблюдаю за самим процессом её становления, пытаясь осмыслить закономерности собственного мышления и способы его организации. Первоначально всё представляет собой довольно аморфный поток мыслей, наблюдений, догадок и ассоциаций. Постепенно из него выделяется вопрос, возникает предварительный ответ, а вместе с ним и цель дальнейшего исследования. Вокруг этого смыслового ядра начинает упорядочиваться накопленный материал. Появляется возможность составить тезисный план, определить основные направления работы и приступить к последовательному изложению. Первый развёрнутый черновик обычно получается избыточным. В нём множество отступлений, повторений, дополнительных рассуждений и побочных направлений исследования. По мере написания возникают новые вопросы и связи, требующие уточнения, поэтому текст продолжает разрастаться. Однако именно в процессе этого разрастания я начинаю лучше понимать предмет и оценивать потенциал собранного материала. Постепенно передо мной возникает своеобразная стратегическая карта произведения. Сначала ещё довольно мутная, с плохо различимыми границами и множеством белых пятен, но уже позволяющая обозревать общую конструкцию, замечать внутренние связи, противоречия и смысловые центры. Теперь я могу точнее ставить вопросы к отдельным частям текста, определять направления дополнительных исследований и постепенно понимать, что потребуется сохранить, переработать или вовсе исключить. На этом этапе у меня возникает потребность написать текст заново. Я предпочитаю открыть новый документ и, удерживая в голове общую конструкцию предыдущего черновика, приступить к повторному изложению. При необходимости переношу отдельные удачные фрагменты, но значительную часть материала формулирую заново, уже с более полным пониманием предмета и замысла. Затем следуют новые циклы переработки, сокращения и редактирования. Если попытаться описать этот процесс технически, он напоминает итеративный метод последовательных приближений. Сначала создаётся грубая модель будущего произведения, которая затем постепенно уточняется и приобретает всё большую детализацию. Работа движется от общего к частному и обратно. Исследование отдельных вопросов изменяет понимание целого, а уточнённое представление о целом позволяет по-новому рассматривать составляющие его части. Здесь просматривается определённое сходство с герменевтическим кругом. Одновременно чередуются два процесса: расширение и уплотнение. Сначала происходит накопление материала, исследование возможных связей и направлений. Затем наступает этап отбора, пересмотра структуры и устранения избыточности. Каждый последующий цикл начинается с более высокой степени понимания предмета, хотя иногда новые открытия заставляют пересматривать даже первоначальные положения. Но самое интересное для меня заключается в другом. В процессе структуризации материала и последовательного создания текста я получаю возможность наблюдать за самой технологией его создания. Черновики, планы и промежуточные редакции становятся своеобразными материальными следами мыслительной работы. Сопоставляя их, я могу лучше понимать последовательность собственных решений, замечать повторяющиеся ошибки, продуктивные приёмы и особенности организации мышления. Получается два взаимосвязанных контура обратной связи. В первом я совершенствую сам текст, проверяя и уточняя его содержание, структуру и аргументацию. Во втором анализирую уже собственный способ работы, пытаясь понять, почему одни приёмы оказываются продуктивными, а другие приводят к затруднениям. Таким образом, результаты интеллектуального труда постепенно становятся материалом для совершенствования самой технологии этого труда. Это уже напоминает рефлексивную практику, в которой накопленный опыт подвергается последовательному осмыслению. Отдельные, прежде интуитивно найденные приёмы начинают складываться в более определённую систему. Возникает возможность сознательно воспроизводить удачные решения, проверять новые подходы и постепенно отказываться от неэффективных. Подобную потребность в систематизации я всё отчётливее ощущаю и в работе над размышлениями и исследованиями для канала «Внешняя станция». За время его существования накопилось немало наблюдений, вопросов, отдельных выводов и незавершённых рассуждений. Между многими из них существуют связи, которые хотелось бы выявить и последовательно развить. Думаю, применение подобной методики позволит организовать этот материал, возвращаться к уже сформулированным положениям, подвергать их проверке и постепенно выстраивать более целостные исследования. Пока моя методика только формируется, и многое в ней ещё предстоит проверить на практике. Но уже сейчас мне любопытно наблюдать, как в процессе создания одного произведения постепенно складывается технология интеллектуального труда, которую можно будет применять к совершенно другим задачам. В конечном счёте меня всё больше занимает сама возможность сознательно совершенствовать собственное мышление через наблюдение за его работой, анализ результатов и последовательную организацию мыслительных процессов. Возможно, именно в этом направлении и следует искать один из путей к мастерству.

Наблюдая за культурными предпочтениями людей, чьи вкусы формировались в средне- и позднесоветское время, а также после распада СССР, я заметил общую черту. За рядом исключений, интерес к старинному народному творчеству у них невелик, а представления о нём зачастую ограничиваются позднейшими литературными и экранными переработками, порой откровенно клюквенными. У постсоветских поколений эта связь, по моим наблюдениям, ещё слабее. Их вкусы и мировоззрение во многом сформировались под влиянием западной массовой культуры и культурной среды поздней перестройки и последующих десятилетий. Отчасти это связано со слабой укоренённостью значительной части населения. Войны, переселения, смены общественного уклада и отношений собственности неоднократно нарушали семейную преемственность. Многие лишались возможности сохранять и передавать потомкам имущество, архивы, ремесленные навыки и предания. Недостаточная защищённость частной собственности и результатов творческого труда также препятствовала накоплению семейного материального и интеллектуального наследия. Для многих история собственного рода постепенно превращалась в собрание разрозненных воспоминаний. При этом даже люди с основательным советским образованием и большой начитанностью нередко почти ничего не знают о международных культурных истоках произведений, которые считают исключительно нашими и самобытными. Массовому читателю и зрителю обычно неизвестна творческая кухня: источники вдохновения, художественные влияния, заимствования и способы переработки культурного материала. Но стоит указать на эти связи, особенно зарубежные, как даже человек, мало интересующийся собственной традицией, порой воспринимает подобную информацию как покушение на свою самость, приобщённую к некой общенациональной самобытности и суверенности. Получается забавный казус: сама принадлежность к национальной культуре оказывается важнее знания её содержания, происхождения и истории развития. Из внимания при этом выпадает обстоятельство, что практически все крупные культурные преобразования в нашей истории сопровождались широким международным обменом и творческим переосмыслением заимствованного наследия. Византийское влияние на Древнюю Русь, освоение европейского классицизма, Просвещения, художественных и философских течений XIX–XX веков сыграли огромную роль в становлении культуры, которую сегодня принято считать исключительно отечественной. В этой исторической слепоте я вижу одну из причин нынешнего алогичного изоляционизма. С консерватизмом я бы его не смешивал, поскольку сам отчасти консервативен. Однако желание сохранять традицию предполагает хотя бы понимание того, как она возникла и развивалась. Когда люди с подобными предрассудками получают властные полномочия, ограниченность их представлений начинает определять условия существования всего общества. Характерно, что недовольство усилением контроля, регулирования и изоляции зачастую связано с утратой потребительских удобств и осложнением предпринимательской деятельности. Гораздо меньше внимания уделяется долгосрочному ущербу для науки, образования, культуры и интеллектуального развития. Последствия этих процессов проявляются постепенно. Сужается пространство обмена знаниями, ослабевают творческие связи, утрачиваются школы и компетенции. Новые поколения привыкают к ограниченной среде, уже не осознавая масштаба потерь. Так происходит то, что я называю культурно-ментальным угасанием. Поэтому нынешние кратковременные вспышки интереса к собственным историческим и культурным истокам я бы не спешил принимать за начало устойчивого национального Возрождения. Боюсь, что за нынешней консервацией последует болезненная расконсервация. Очередной период социально-политической и культурной турбулентности способен усилить эмиграцию, разрушение институтов, потерю человеческого, интеллектуального и творческого капитала. А между тем исторические и технологические процессы ускоряются, тогда как общественное сознание, привычки и институты сохраняют длительную инерцию. С каждым подобным разрывом цена восстановления возрастает. И я вижу всё меньше шансов, что очередное поколение сумеет преодолеть накопившееся отставание. В самом печальном случае связь с историческими и культурными истоками со временем сохранится преимущественно в самоназвании, изменившемся языке и разрозненных символах прошлого. И всё же определённую надежду я связываю с молодым поколением. Несмотря на более слабое историко-культурное образование и зачастую меньший интерес к собственному наследию, эти ребята, по моим наблюдениям, интеллектуально раскованнее, открытее новым идеям и обладают значительно большим потенциалом для самостоятельного развития. Тем более что им доступны инструменты и источники знаний, о которых предшественники могли только мечтать. Среди них уже появляются люди, проявляющие серьёзный интерес к собственной истории и культуре. Их открытость и возможности способны стать основой для нового осмысления наследия, восстановления утраченных связей и создания собственных произведений и идей. Остаётся вопрос об условиях для раскрытия этого потенциала. Нынешняя общественная среда, на мой взгляд, их не предоставляет. И потому меня тревожит перспектива, что поколение, обладающее огромными возможностями для развития, вновь будет вынуждено тратить свои лучшие годы на преодоление последствий ошибок предшественников. Только на этот раз исторического времени для очередной попытки может уже не оказаться.

Без текста

Главная ошибка, которую я совершал всю сознательную жизнь, заключалась в том, что в периоды благоденствия я благоденствовал.

Я задумался над тем, что мне ещё немало предстоит поработать над собственной способностью сосредотачиваться на выбранной цели. Мне кажется, она тесно связана с психологической устойчивостью, умением владеть собой, противостоять раздражителям, соблазнам и сиюминутным порывам. Сюда же относится способность отказываться от быстрой награды ради отложенного результата. Важно научиться удерживать выбранное направление, не позволяя каждому новому впечатлению, желанию или страху что-нибудь упустить уводить меня в сторону. Даже обращая внимание на что-то постороннее, оценивать, насколько это может помочь мне добраться до намеченной точки. Мне пришёл в голову такой образ. Рассеянное сознание напоминает облако из мыслей и желаний, которое постоянно меняет очертания и распадается под порывами ветра. Сосредоточенность же представляется мне постепенным обретением устойчивой формы, внутренней прочности и содержания. Способностью сохранять выбранное направление, не поддаваясь каждому новому порыву. В нашу информационную эпоху это, пожалуй, особенно трудно. История словно сжалась до предела, события и впечатления сменяют друг друга с невероятной скоростью. Возможно, сегодня проблема сосредоточенности стоит куда острее, чем во времена Хрисиппа, Эпиктета, Марка Аврелия и других стоиков. За наше внимание борются целые индустрии. Они стремятся пробуждать желания, вызывать эмоциональные реакции, отвлекать обещаниями удовольствия и эксплуатировать страх упустить что-нибудь важное. Эпиктет учил, что человеку подвластны его собственные суждения, решения и отношение к происходящему, тогда как внешние обстоятельства находятся вне его власти. Сегодня же воздействие на наши желания и само восприятие действительности стало предметом целенаправленной работы, в которую вкладываются огромные средства. Кажется, мы постепенно приближаемся к порогу, за которым даже то, что стоики считали исключительно внутренним достоянием человека, рискует оказаться собственностью тех, кто обладает соответствующими знаниями и технологиями. Поэтому работа над собственной сосредоточенностью и самообладанием приобретает для меня особое значение. От способности распоряжаться своим вниманием во многом зависит и то, насколько самостоятельно я могу распоряжаться собственной жизнью. Хотя пример с Агриппином заставляет задуматься и о самом понятии самообладания. Ведь оно предполагает, что человеку ещё приходится что-то в себе удерживать, преодолевать собственные привязанности и сопротивляться обстоятельствам. Но если он обрёл полную внутреннюю свободу, самообладание, кажется, теряет смысл. Примерно как понятие равнодушия применительно к камню. Камень ведь не прилагает никаких усилий, чтобы оставаться равнодушным ко всему происходящему.

«Что ведь поэтому говорил Агриппин? “Сам я себе препятствий не создаю”. Ему сообщают: “Тебя судят в сенате”. — “Да будет судьба благосклонна! Однако уже пять часов (а в этот час он по своему обыкновению упражнялся и затем обмывался холодной водой), пойдем поупражняемся”. Когда он кончил упражняться, пришли и сказали ему: “Ты осужден”. — “На изгнание, — спрашивает он, — или на смерть?” — “На изгнание”. — “А имущество что?” — “Не изъято”. — “Позавтракаем, значит, в Ариции”» Эпиктет "Беседы"

Без текста

Альберт Бирштадт (Albert Bierstadt, 1830–1902)

Scandroid S U R V I V E #Слушает_Внешняя_Станция

Сколько бы я ни узнавал о мире и людях, меня по-прежнему удивляет, как вполне разумные и безобидные по отдельности люди, собравшись вместе, способны дойти до коллективного абсурда и тоталитарного людоедства.

Владимир Яковлевич Пропп продолжает удивлять меня своим влиянием на моё мышление, причём далеко за пределами фольклористики. Особенно меня впечатляет его дисциплина мышления: своеобразный инженерный подход к анализу проблем, обстоятельность, системность и ясность изложения. Он умеет правильно поставить вопрос, определить задачи, проверить исходные предпосылки и последовательно разобраться в материале. При этом пишет простым, понятным языком. Думаю, даже Канеман мог бы взять его за образец того, как следует писать. Конечно, до мастерства Проппа в изложении мыслей мне ещё бесконечно далеко. И всё же с тех пор, как я познакомился с его трудами, они продолжают мне помогать. Когда я работаю над путеводителем и в очередной раз упираюсь в сумбур и кашу в собственной голове, я тут же непроизвольно вспоминаю его манеру письма, и возникает ощущение, будто сам Пропп помогает мне разобраться в этом завале и направляет по верному пути. Постепенно мысли удаётся привести в порядок, затор в узком горлышке моих когнитивных способностей рассасывается, и я наконец могу вытрясти из себя хоть что-то путное. И ещё я постепенно прихожу к мысли, что манера письма во многом отражает психологический склад самого человека. Его терпение, выдержку, способность сосредоточиться, последовательно рассуждать и доводить начатое до конца. Ведь нет особенного ума в том, чтобы разом вывалить на читателя все свои умные мысли. Здесь вспоминается известный психологический эксперимент с отложенным вознаграждением, когда ради большего результата необходимо удержаться от немедленного удовлетворения. В работе над текстом, как мне кажется, действует похожий принцип: приходится сдерживать собственный порыв, терпеливо разбирать материал, проверять себя и отказываться от желания высказать всё сразу. И такие размышления, конечно, заставляют внимательнее присмотреться к самому себе и усомниться в некоторых собственных способностях. Похоже, хорошее изложение требует определённой психологической и, если угодно, духовной дисциплины. Огрехи текста порой оказываются тенями того, что происходит внутри самого автора. Его нетерпения, поспешности, неумения сосредоточиться или последовательно довести мысль до конца. А потому одних правил письма, полезных приёмов и всевозможных советов здесь может оказаться недостаточно. Если недостатки текста связаны с особенностями нашего мышления и характера, то работа над ними неизбежно выходит за пределы умения писать. Приходится менять что-то в самом себе, причём в тех качествах, от которых зависит и многое другое в нашей жизни.

Joe Hisaishi #Слушает_Внешняя_Станция.

Мне очень понравилось это короткое выступление, рекомендую посмотреть. Особенно близки мне идеи и ценности, о которых спикер говорит в заключительной части. Думаю, те, кто давно читает мой канал, заметят, что я и сам довольно часто обращаюсь к этим вопросам. Очень вдохновляющее выступление.

Сетевые государства будущего Вчера выложили на YouTube выступление Максима Ноготкова с нашего Silicon Valley Camp 1440. Давно не видел, чтобы у нас так активно спорили под одним выпуском. Максим когда-то построил «Связной», одну из крупнейших розничных сетей в России, запускал «Связной Банк», Pandora и Enter. Сейчас его занимает то, как могут быть устроены сообщества и государства в будущем. На 1440 Максим рассказывал про сетевые государства. Сегодня десятки миллионов людей не привязаны к одной точке на карте. Они могут жить в одной стране, работать в другой юрисдикции, иметь компанию в третьей, а близкое окружение вообще собирать по всему миру. Максим идет в этой мысли дальше. Если люди все меньше привязаны к территории, то почему сообщества должны быть привязаны к ней? В какой-то момент они могут начать брать на себя часть того, что сегодня делает государство: образование, взаимопомощь, экономические связи, социальные сервисы. А государства будут сильнее конкурировать за людей налогами, условиями для бизнеса, качеством жизни и свободой перемещения. Не знаю, станут ли сетевые государства реальностью в том виде, в котором их сегодня представляют. Пока это скорее набор экспериментов. Но судя по тому, что происходит в комментариях, поговорить здесь точно есть о чем. Видео: https://youtu.be/ScgI5BM9xZk?si=xuuMJFkRfz2ZefVO ТАЙМ-КОДЫ: 00:00 Почему одиночество становится одной из главных проблем современного мира? 06:32 Почему государства объединяют людей через страх и внешние угрозы? 09:05 Доверие напрямую влияет на экономический рост? 11:47 Современные сообщества могут превратиться в сетевые государства 17:25 Как могут выглядеть сетевые государства на практике? 21:32 Сетевое государство как протокол и экосистема для предпринимателей 23:52 Liberland: попытка построить новое государство с нуля 26:17 Одиночество, призвание и нереализованный потенциал человека 29:04 Мультипасс между странами и будущее свободного перемещения

Рекомендую - https://youtu.be/xPFmVnjGRFI?si=qAq4gn8GAKCu7xpQ В этом ролике автор, кроме всего прочего, рассуждает о сути расколдовывания — о рационализации и сведении человеческих мотивов к биологическим механизмам. Моя точка зрения тут

Из диалога с товарищем. — А ты вообще задумывался когда-нибудь, с чем чаще всего боролся в своей жизни: с тем, что у тебя в голове, или с тем, что есть в действительности? — Голову редко воспринимаешь как своего противника... — Знает, где прятаться, противник-то. Поумнее нас будет.

Закончив вступительную главу своего «Путеводителя», я с некоторым воодушевлением принялся за следующую, обзорную. И тут мне, разумеется, захотелось блеснуть экспертностью: обстоятельно, со знанием дела расписать, как у нас всё плохо, а вот там-то всё хорошо. Что начали мы поздно и весьма слабенько, что крепкой традиции фантастической литературы и кино у нас так и не сложилось, и тому подобное, и так далее. Пишу, а у самого что-то свербит. Какой-то червячок грызёт изнутри. Нет, думаю, не такой уж я и эксперт, да и кругозор мой не столь широк, а уж о деталях и говорить нечего. На деталях-то я, как говорится, и погорю. Вздернут меня. Решил провести глубокое исследование. Подходил к вопросу и так и этак, проверял собственные суждения, искал подтверждения и возражения, а червячок всё скребёт моё нутро. А потом вдруг подумал: какого чёрта лысого я вообще всем этим занимаюсь? Ведь в действительности я не ради этого пишу и совсем не это хочу увидеть в итоге. Какого лешего трачу своё драгоценное время на то, что до меня уже сказали тысячу раз? К чему эта желчь, к чему эта пустая экспертность, которая зиждется на выявлении мерзких козюлин и масштабных крахов? Ведь я хочу творить то, что задумал. Хочу наконец увидеть, пощупать, услышать то, что до сих пор существует лишь в моём воображении. Есть данность, какой бы она ни была. И совершенно неважно, написал бы я этот обзор или нет, оказался бы прав в целом или ошибся в мелочах. Фарш назад не провернёшь. Я нередко в такие моменты вспоминаю одного руководителя, с которым имел честь работать. На совещаниях он сразу пресекал взаимные упрёки, кляузы и жалобы, превращавшие обсуждение рабочих вопросов в пустопорожнюю болтовню. Стоило начаться очередным препирательствам, как он задавал один простой вопрос: «Что вам нужно, чтобы решить эту задачу?» И всё. Разговор возвращался к делу. В сущности, есть какая-то данность, и ты можешь с ней мириться или не мириться. Но если ты просто болтаешь, жалуешься и изливаешь желчь, это ещё совершенно не означает, что ты с ней не смирился. Более того, наше отношение к этой данности, как я уже писал прежде, зачастую имеет значение преимущественно для нашего собственного самочувствия. Можно сколько угодно негодовать по поводу сложившегося положения вещей, но само по себе негодование ничего в нём не меняет. И эта логика, думаю, полезна далеко за пределами моих маленьких творческих затруднений. Вообще в жизни. Не мириться с обстоятельствами можно по-разному. Можно с голой пяткой броситься на шашку этой самой данности, а можно тихо, медленно и упорно, как червячок-древоточец, делать своё дело. И какого лешего мне проводить остаток жизни в склепе несбывшихся надежд и нереализованных возможностей, занимаясь подробной описью его содержимого? В конце концов, у меня есть собственный замысел, две руки и какое-то количество отпущенного времени. А всё остальное не имеет значения.

Жизнеутверждающий пост Как-то попалась мне книга «Танатонавты» Бернара Вербера. Я её, по своему обыкновению, слушал в аудиоформате. И, о какой подарок, озвучивал её, кажется, актёр дубляжа, чей голос я привык слышать во французских фильмах. А французское кино у меня всегда ассоциировалось с хорошей, красивой комедией. Оттого вполне серьёзная и одновременно по-французски ироничная книга производила впечатление, будто слушаешь французскую трагикомедию. Да и слог автора к этому располагал. Великолепная книга, скажу я вам. Причём её великолепие я всё яснее осознаю с каждым месяцем. А главные герои, Мишель Пэнсон и в особенности Рауль Разорбак, своей философской безбашенностью напомнили мне Василевского. Даже странно, что он её до сих пор не прочитал. Так вот, встретилось мне там одно любопытное выражение: «Нет ничего более естественного, чем выискивать предлог, чтобы выжить». Долго же я вертел его и так и этак, пытаясь разоблачить, опровергнуть, найти какой-нибудь изъян. Оно засело во мне подобно раздражающей песчинке, которую я непременно хотел покрыть философским перламутром. А потом подумал: почему бы попросту не признаться самому себе, что я и сам очень долго только и делал, что выискивал предлоги, чтобы выжить? И что, собственно, заставляло меня искать эти предлоги? Полагаю, немалую роль здесь сыграло давление социального во мне. Ведь у нас как-то принято воспевать самопожертвование, героизм, готовность отдать жизнь ради чего-то большего. А желание сохранить собственную жизнь, особенно когда обстоятельства требуют обратного, легко оказывается чем-то постыдным. Вот и приходится прятать своё слабое нутро от этого социального давления, облекая простое и естественное желание жить в красивые философские оправдания. Покрывать ту самую песчинку перламутром. Какая ирония! То, что мы привыкли считать высоконравственным и едва ли не божественным, то, что порождает в нас чувство долга и долженствования, одновременно может служить орудием зла и лжи. Да, будь я отцом лжи, я бы непременно так и поступил. Соорудил бы из высоконравственного долженствования тиски социального давления, чтобы выжимать из слабых людишек ложь. Чтобы они исторгали её из себя, облекались в неё и постепенно сами становились её воплощением. И, конечно, позаботился бы о том, чтобы каждый из них был совершенно убеждён, что служит благим целям, а вовсе не мне. И я думаю, что это очень важно. Потому что нет ничего более скверного и вредного, чем лгать самому себе и постепенно облекаться в собственную ложь. Лучше иметь дело с настоящим в себе, каким бы постыдным и порицаемым оно ни казалось перед лицом воображаемого общества, этого внутреннего социального демона. И когда между тобой и этим настоящим уже не останется никакой лжи, никакой потайной каморки, куда можно сбежать от самого себя, возможно, тебе станет гораздо легче принять даже собственную смерть. Быть смелее, действовать решительнее, обходясь без философствований, в самой сердцевине которых прячется что-то, отдающее гнильцой разлагающегося трупа. Однажды я задумался, насколько в действительности боюсь смерти и на что готов пойти, чтобы выжить. И не смог найти ответа. Хотя подозреваю, что, не будь у меня семьи, только бы меня и видели — скорее всего, я бы уже сверкал тапками в безопасном направлении. Этот вопрос следовало бы задать себе ещё до того, как я обзавёлся семьёй. Теперь всё заслоняют жена и дети. Мне трудно представить свою жизнь без них и ещё труднее — ту боль, которую я могу причинить им собственной смертью. И как теперь разобраться, очередное ли это оправдание моего желания выжить или действительно то, о чём размышлял Альбер Камю в «Мифе о Сизифе»? Тот самый смысл, ради которого стоит жить, утрата которого равносильна смерти. И ради защиты которого ты будешь выискивать все возможные предлоги, даже если однажды придётся поставить на карту собственную жизнь. В конечном итоге даже мысль о возможности отбросить копытца находится позади привязанности и любви. Обыкновенная любовь и добрый уют, который мы выстроили вместе. Собственно, я уже давно признался себе, что это всё, что мне по-настоящему было нужно. Любовь, как писал Вербер, — величайший акт эгоизма. Ну что же, пусть будет так. Но он, по крайней мере, величайший и настоящий. А всё остальное — либо наносная мелкая ложь, либо потуги моей творческой неврастенической натуры.