Дмитрий Травин

Сеанс черной магии с полным ее разоблачением... Во всяком случае себя, как автора, разоблачил полностью. https://www.youtube.com/watch?v=YwlBplqemechttps://www.youtube.com/watch?v=YwlBplqemec

Смысл нового фильма о Петре I «Рождение империи» очень прост. Не надо заключать мир с противником ради пресечения многочисленных бедствий народных, поскольку, если воевать долго-долго, то рано или поздно мы победим. Ведь мы смелы, патриотичны и возглавляемы сильным государем. Об этом прямо говорится с экрана после нарвской конфузии. А завершается кино полтавской викторией. Естественно, я пошел смотреть «Рождение империи» не ради этой мудрости, а из научной добросовестности. Только что завершил большую книгу о большой петровской эпохе и хотел понять, как наша «культура» сегодня ее трактует. И главным для меня был вовсе не пропагандистский крен художественного фильма, а содержание. Покажут ли зрителю, что такое на самом деле рождение империи? Оказалось, что к реальной истории авторы фильма даже не подступили. У них империя рождается из порохового дыма. Возможно, и Петр так думал до Нарвы. Но, как человек умный и изучавший постоянно европейский опыт царь быстро стал понимать, что неподготовленные сражения – это путь к конфузиям, а не викториям. Подготовка же – это долгий кропотливый процесс сложных финансовых преобразований, формирования административного аппарата, развития предпринимательства и т.д. Что-то из этого у Петра получалось, что-то нет, но шел он к виктории именно с этой стороны, а не с той, которая показана в «Рождении империи». Для меня фильм, таким образом, оказался весьма духоподъемным. Я укрепился во мнении, что мыслящим молодым людям в нашей стране нужны серьезные книги с комплексным анализом всего того, что происходило в Европе в большую петровскую эпоху, и того, как Россия аккумулировала зарубежный опыт и реально строила модерное государство. Книги очень нужны, поскольку детство у многих пройдет под воздействием такого рода кинопродукции, а когда настанет пора мыслить, понадобится книжная продукция совершенно иного рода… … Но в плане «картинки» и музыки фильм, кстати, неплохой. Чистый Голливуд. В который раз уже у нас делают кино о борьбе с тлетворным влиянием Запада на основе стопроцентного заимствования западных технологий.

Мне часто в той или иной форме задают вопрос, есть ли польза от социальных наук. Польза есть, причем очень большая. Известное выражение «история учит лишь тому, что ничему не учит» – это чушь. Проблема в том, готовы ли молодые люди ее освоить настолько хорошо, чтобы быть способными в нужный момент принести пользу. Или, точнее, смогут ли сформироваться российские элиты, достаточно грамотные в социальной сфере для того, чтобы осуществлять конструктивную политику, приносящую пользу стране, а не пожирающую ее в конфликтах. Я осознавал значение этой проблемы на собственном опыте в последние 40 лет. Дело в том, что советские элиты вошли в перестройку и последовавшие за ней реформы совершенно не готовыми. Они не имели никаких знаний за исключением тех, которые обрели узкие группы экономистов, осознавших интуитивно, что в нашей стране, возможно, придется осуществлять большие преобразования. Но даже эти группы не понимали, что такое большая политика, как выстраивать отношения с союзниками и противниками, как ведет себя общество в тех или иных ситуациях. Подчеркиваю, что проблема была вовсе не в том, о чем обычно думают: мол, кто-то верил в коммунизм, а кто-то в демократию; кто-то хотел шведского социализма, а кто-то дикого капитализма. Такого рода проблемы почти не сказались на пореформенных процессах. А вот каждодневная конкретика сказалась очень сильно. Даже самые умные люди постоянно делали глупости, поскольку не понимали, какой результат получится в долгосрочной перспективе. Эти люди уничтожали потенциальных союзников, а потом удивлялись, почему вокруг остались одни противники. Эти люди готовились работать с тем обществом, которого на самом деле не существовало (точнее, оно существовало лишь в их головах). Эти люди не знали, как связаны между собой экономика, политика, социология и т.д., потому что привыкли иметь дело с отдельными науками. Понять суть реальных проблем в какой-то мере можно, лишь накопив большой объем исторических знаний. Сотня-другая примеров, изученных детально, может многому научить. Но это – годы работы, причем не по стандартным учебникам. В том числе и не по западным учебникам, поскольку те, кто их сегодня пишут, уже не понимают состояние такого переходного общества, как Россия. Эти профессора часто УЖЕ плохо знают реальные проблемы прошлого своих стран, и ЕЩЕ недостаточно понимают проблемы тех переходных стран, для которых прошлое развитого мира – это их собственное настоящее. Иными словами, для того, чтобы быть готовыми к решению проблем нашего общества лет через 15 – 20, надо сегодня очень много работать над формированием своих социальных познаний. И, скорее всего, не на университетских лекциях, а в библиотеке. Полагаю, что даже при самом оптимистичном сценарии у нас в стране появится лишь очень узкий слой достаточно образованных гуманитариев. Вопрос в том, хватит ли его для формирования эффективно функционирующей элиты.

Я вновь давно здесь не появлялся. По ряду причин. Но одна из них уважительная: зачитался новой биографией Николая II, написанной американским историком японского происхождения Цуёси Хасэгавой. «Последний царь. Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю» (М.: Альпина Паблишер, 2026). Вроде бы неплохо знаю всю эту историю, и все же какой-то ужас охватывает, когда на пятистах страницах плотно насыщенного фактами текста постоянно читаешь о глупостях, слабостях, просчетах, ошибках, судорожных метаниях и нелепых амбициях императора, сопровождаемых постоянными истериками императрицы. И все это происходит в то время, когда решается судьба страны, когда происходит то, что разрушило жизнь наших дедов и лишило европейского будущего наших отцов. Книга Хасэгавы все же не биография царя, поскольку автор о довоенной жизни своего героя говорит лишь в общих чертах, а о трагической гибели не пишет вообще. «Последний царь» - это о событиях, происходивших во время Мировой войны и приведших к февральской революции, причем о событиях, происходивших в элитах, а не на улицах Петрограда. Подробной биографии Николая II эта книга не заменит, но о гибели империи я не читал ничего более интересного. И уж точно «Последний царь» лучше книги Тихона (Шевкунова) «Гибель империи», о которой я здесь писал. Кажется, я, наконец, понял этого странного царя. Чтобы проникнуть в логику его действий, стоит не только прочесть книгу Хасэгавы, но и, как ни странно, посмотреть сериал «Аббатство Даунтон». Помните графа – хозяина английского поместья, вся жизнь которого сводится к тому, чтобы сохранить традиционный образ жизни семьи, слуг и арендаторов? Наш царь – кстати, ровесник графа – именовал себя хозяином земли русской, рассматривал Россию, как большое поместье, вверенное ему предками, и считал своим долгом оставить «хозяйство» потомкам в том же состоянии. В состоянии «Православия, Самодержавия, Народности». Увы, если консервативный англичанин мог худо-бедно оставить свое поместье в прошлом, когда весь мир переменился, то обеспечить подобную стабильность большой стране (особенно такой, как Россия) было невозможно.

Увидел в интернете сценку из Лувра, на котором толпа, скопившаяся у «Джоконды», энергично «фоткает» картину. Подобраться поближе и рассмотреть ее невозможно, но «сфоткать», подняв камеру над головами впередистоящих, пока удается. Не знаю, насколько эта сценка отражает нынешние реальности. Сам я смотрел «Джоконду» в 1995 году, и тогда еще можно было спокойно дождаться, пока отвалит группа «фоткающих» японцев, подойти и рассмотреть. Возможно, в том, что я нынче увидел, краски сгущены, но тенденция, однако, очевидна. Недаром Лувр жалуется, что вскоре не вынесет толп дикарей, считающих, что если не «сфоткался» в престижном месте, то жизнь прошла зря. Еще в дни моей юности считалось очевидным, что культурный человек должен, по возможности, осмотреть мировые достопримечательности. Но мир за эти годы изменился. Сегодня ситуация стала противоположной. Дикаря, «фоткающегося» у «Джоконды» подобным образом, я бы культурным человеком не назвал. Стремление пробиться к достопримечательностям, оккупированным толпой обывателей, это признак жлобства. «Джоконду» пора оставить дикарям. В том же Париже есть, что посмотреть без нее. А в Италии, которую я неплохо знаю, точно существует множество музеев, способных дать вам отличное представление о культуре прошлого без погружения в толпу дикарей, штурмующих три – четыре сильно «раскрученных» точки окультуривания. И еще важно иметь в виду, что тенденция одичания международного туризма в последние десятилетия сочеталась с хорошо нам известной тенденцией увеличения возможностей интернета. Я в 1995 году стремился к «Джоконде» не только потому, что, как говорили учителя, культурный человек должен ее увидеть, но и потому, что репродукции в советских изданиях с невысоким качеством печати не могли точно воспроизвести картину, а мне интересно было взглянуть на подлинник. Сегодня мы сможем многие картины лучше изучить через интернет (при всех очевидных минусах неподлинности), чем распихивая плечами скопившихся перед подлинником дикарей. Разумный компромисс с искусством лучше одичания. И самое главное. Для понимания искусства важнее изучить его историю, понять особенности эпохи, когда работал мастер, а не протолкнуться к шедевру.

Немного странно объявлять о новой лекции сразу после ночи налета на Петербург. Казалось бы, сейчас надо либо отчаянно истерить, либо, наоборот, молчать, стараясь полностью дистанцироваться от ужасной реальности. Но, как говорилось в Ленинграде, «А музы не молчали» (впервые прочувствовал это знакомое со школы выражение всей «шкурой»!). Я попробую продолжить свой цикл, дополняющий книгу «Кто победил СССР: “хиппи” или “яппи’?». В этот раз (28 октября в 19.00 на Невском 120, 3 этаж: дом Айн Рэнд) речь пойдет о моей «Творческой кухне». Впрочем, выражусь менее высокопарно: в третьей лекции цикла речь пойдет о кухне, на которой «выпекались» мои книги. Обычно такой разговор не очень интересен читателю, а пользу приносит лишь тому, кто сам пытается писать нечто подобное. Но у нас речь пойдет совершенно об ином. Никаких творческих советов вы не услышите. В том числе, поскольку я не могу их дать: каждый автор слишком индивидуален в своей работе. Я буду говорить вообще не о себе, а о целом ряде внешних факторов, повлиявших на то, что мои книги, в конечном счете, оказались написаны и изданы. В известном смысле это будет «антилекция»: вы услышите не о том, что я, мол, умный, талантливый, образованный и т.д., и т.п., а том, что появление книг в минимальной степени зависело от меня и моих весьма скромных способностей. Эта мысль может показаться странной, но, думается, книги стали следствием стечения целого ряда обстоятельств, без которых они никогда не появились бы на свет, хотя я, как потенциальный автор, на свет появился еще в 1961 году. Рассказ об этих обстоятельствах – важное дополнение моих книг о жизни в СССР. По сути дела, я буду на примере своей «кухни» рассказывать о том, как менялась жизнь нашей страны в последние десятилетия, и почему без этих перемен не произошло бы ряда важных (но при этом не слишком очевидных) трансформаций в сфере наших гуманитарных знаний. Приходите. Вход свободный.

Дорогие друзья, спасибо большое за поздравления, которые я до сих пор получаю в связи с завершением новой книги. Радуюсь им, хотя и немного побаиваюсь преждевременной радости, поскольку было у меня два случая, когда книга, поступившая в издательство, так и не выходила в нем. Причем один раз даже после редактуры. Дождемся томика, который можно взять в руки, и тогда вновь приму все поздравления с большим удовольствием. А пока хочу сделать очень важное напоминание, которое делаю примерно раз в год. Для того, чтобы появлялись мои новые книги, и чтобы я смог полностью завершить циклы "Почему Россия отстала?" и "Как мы жили в СССР", надо, чтобы вы активно покупали уже изданные тома. Это даже не вопрос моих гонораров (чтобы они стали по-настоящему значимыми, надо иметь тиражи, как у Пелевина), это вопрос окупаемости работы издательств, которые должны быть заинтересованы в работе с данным конкретным автором. Мне грех жаловаться на продажи. Они очень хороши. Но важно не сбавлять темп. Сегодня положение издательств осложняется по многим причинам, включая такие неожиданные, как гибель больших тиражей на складах, атакованных дронами. Наверняка там погибали и многие экземпляры моих книг. Поэтому прошу всех, кто любит меня читать, не откладывать покупки. Это поддержит издателей, обеспечит для вас сравнительно более низкие цены и позволит мне писать новые книги, не опасаясь за то, что они могут остаться неопубликованными. Если вы хотите получить от меня по-настоящему полезные знания в тех вопросах, в которых я действительно разбираюсь, то читайте книги. Посты в соцсетях и даже видебеседы и лекции - это совсем другое.

«Монна Ванна». Неоконченная опера Сергея Рахманинова о малоизвестной войне между Пизой и Флоренцией в далеком XV веке. Раньше случалось порой лишь ее концертное исполнение, но минувшим вечером была, наконец, театральная премьера в «Санкт-Петербург Опера». На сцене – землянка. Над ней – маскировочная сетка. Не очень напоминает всё это, прямо скажем, Пизу эпохи ренессанса. На стене – карта Украины с отмеченными красным цветом территориями, вошедшими в состав Российской Федерации. За столом – три боевых офицера в камуфляже. Один из них – с окровавленной повязкой на лбу. Другой – разминается с гантелей. Затем выходит хромой пожилой человек в пиджаке. С медалью на лацкане за какую-то прошлую войну. Большая бутыль водки на столе. Алюминиевые кружки. Кастрюля с квашенной капустой, которой закусывают выпивку. На экране – ракетные залпы. И мрачные облака, сквозь которые ракеты уносятся к своим дальним целям. «Войну легко начать, но очень трудно окончить», – говорит нам театр и посвящает этой проблеме свою постановку оперы Рахманинова по драме Метерлинка. Окончить трудно не только потому, что противник силен, но и потому, что трудно преодолеть собственные амбиции. Трудно пойти на то, что считаешь унижением, хотя вырисовывается вдруг реальный шанс спасти Пизу от уничтожения. Как выясняется, флорентийский командир – приличный человек, с которым вполне можно иметь дело. Но командиру пизанскому проще этого не замечать. Проще сражаться с врагом до последнего пизанца, поскольку движение навстречу миру – удар по собственной гордости. «Монна Ванна» – трагедия, в которой гибнет один из героев. Но кажется вот-вот погибнет не только герой, но и «хор» по знаменитому выражению Иосифа Бродского. Трагическая музыка Рахманинова удивительно адекватно передает всё, происходящее на сцене. Сергей Васильевич знаменит отнюдь не своими операми, но нынче представляется, что его неоконченный более ста лет назад и невысоко оцененный самим композитором труд дождался, наконец, своего часа, явившись зрителям как раз в тот момент, когда в нем возникла истинная нужда. Аплодисменты не смолкали долго. Казалось, благодарить артистов будут до самого утра.

Впрочем, похоже, он не сильно тосковал по этому поводу. Былой радикализм сменился здоровым прагматизмом. "Пока вы забавлялись на баррикадах Латинского квартала, я занимался в Тунисе серьезными вещами", - совсем уже готов он был сказать левым, записавшим его в консерваторы по причине отсутствия на местах боев. Готов был сказать... но не сказал. Тоже по причине прагматизма. Вообще Фуко сильно переменился. К сорока годам это не был уже одинокий тоскующий человек. Он одевался, как денди. Всегда был бодр и уверен в себе. Для университетских курсов выбирал, помимо психологии, все новые и новые темы - сексуальность, ненормальность, история права, "Человек в западной мысли" и, наконец, "Общество должно защищаться". Попутно делал обширные экскурсы в историю живописи. Лекции читал экстравагантно, но неизменно получал в награду аплодисменты благодарной аудитории. Бесспорно, на трансформации настроений Фуко сказались отношения с другом, но не меньшую роль сыграл и феноменальный для философских трудов успех книги "Слова и вещи" (1966 г.). Ее читали в кабинетах, в библиотеках и даже на пляжах. Каждый год издательство делало допечатки тиража. Все хотели узнать, почему же так недалек конец человека? Но, пожалуй, еще большее значение для появления счастливого Фуко сыграл сам философский смысл завершенной книги. Может быть, придя к выводу о конечности человека, о его исторической обусловленности, он тем самым преодолел человека в самом себе? Преодолел мучающееся дрожащее существо, которое с неизбежностью должно уступить место ницшеанскому сверхчеловеку?   Что есть истина? После Туниса Фуко вернулся в Париж, где читал лекции сначала с кафедры университета в Венсенне, а затем в знаменитом College de France. Постепенно он становился первым мыслителем современной Франции. Но жизнь на родине стимулировала все новые и новые путешествия в поисках счастья. Фуко читал лекции в Беркли (Калифорния) и был поражен той свободой, которая отличала этот интеллектуальный центр. Даже люди его типа там держались уверенно, были хорошо организованы и решительно отстаивали свои права. Сам же Фуко боролся за права в Европе. Он устраивал митинги в поддержку советских диссидентов, критиковал введение военного положения в Польше. Что же касается Франции, то здесь он выступал за прямые действия масс по оказанию давления на власть. Фуко полагал, что в мире слишком много власти, а значит, необходимо трансформировать нынешнее дисциплинарное общество. Правда, при этом он постоянно полемизировал с маоистами, стремясь удержать левых от крайностей. В 1975 г. вышел в свет еще один его бестселлер - "Надзирать и наказывать (рождение тюрьмы)". И это была не только теоретическая работа. Фуко создал Группу информирования о тюрьмах, работа в которой стала теперь основной формой его непрекращающейся политической деятельности. Ведь вопрос тюрьмы – это тоже вопрос человеческой исключительности, непохожести на других. Заключенный есть человек, которого власть искусственным образом отделила от мира непреодолимыми преградами. А потому проблема личности заключенного столь же важна, как проблема личности безумца, отделенного от общества своим комплексом барьеров. Власть хочет лишить заключенного его индивидуальности, подогнать под стандарт общественного поведения. С одной стороны, это необходимо, с другой – опасно. Нет единой истины, но есть много путей. Нет идеального человека, но есть уникальная личность каждого. Нет нормального и ненормального, но есть многообразное. Может быть, в этом суть той эпохи, которую олицетворяет Фуко? А может, у этой эпохи, как у любой другой, вообще нет ярко выраженной сути, и каждый из нас видит мир лишь со своей точки зрения? А может, нельзя говорить даже о точках зрения, поскольку нет единого мира, а есть множество миров? В 1984 г. один из миров – мир Мишеля Фуко – прекратил свое существование. Незадолго до смерти мыслитель сформулировал самый яркий и необычный из своих постулатов: "Сексуальность есть часть нашей глобальной свободы". Тогда он еще не знал, что его собственную глобальную свободу ограничит СПИД.

Следующей остановкой оказался Гамбург. Фуко сам называл себя туристом, слоняющимся по миру без цели. Но, наверное, это было все же слишком суровой оценкой. В Германии – стране Гегеля, Ницше и Хайдеггера – обошлось без приключений. Наоборот, была завершена работа, сделавшая молодому исследователю имя. По возвращении во Францию появился первый из главных трудов Фуко - "История безумия в классическую эпоху" (1961 г.). Здесь сошлись воедино три интеллектуальных увлечения его жизни – история, философия, психология, - круто замешанные на трагедии собственной жизни. Один из позднейших откликов на эту книгу гласил: "Когда появилась "История безумия", каждый, кто знал Фуко, понял, что это его собственная история". Безумец эпохи постмодерна пытался понять, когда и каким образом люди, не похожие на толпу обывателей, стали считаться безумцами, стали изолироваться от основной массы и представляться обществу в качестве некой помехи при продвижении к светлому будущему, построенному на строго рациональных основаниях. В первом приближении это был труд по истории человеческой психики. Но, наверное, он не приобрел бы такой известности, если бы не заставлял переосмыслить судьбу человечества с философской точки зрения. Фуко показал: то, что нормально для одной эпохи, может в силу неких причин считаться ненормальным для другой. Не столько безумие породило изоляцию "психов", сколько априорно заданное обществу разделение на "нормальное" и "ненормальное" породило само представление о безумии. Сегодня мы все больше понимаем, что человечество развивается и отказывается от многих догм прошлого, становясь более толерантным. Сегодня в эпоху постмодерна мы все чаще осознаем, что нет "умных" и "безумных", а есть лишь разное видение мира. Но на рубеже 50-60-х гг. люди еще смотрели на мир по-иному, и новаторский взгляд Фуко на историческую обусловленность такой вещи, как безумие, ломал привычные стереотипы. Фуко до самой смерти писал одну книгу своей жизни и в то же время жизни человечества. В 70-80-х гг. он подошел к главной и самой страшной для себя теме - к истории сексуальности, которой посвятил несколько работ, но которую так и не успел довести до конца. Вот отклик человека, знавшего Фуко в молодости: "Я всегда думал, что он напишет о сексуальности, поскольку она занимала центральное место в его жизни". В "Использовании удовольствий" Фуко исследует свою главную личную проблему, начиная с античности. И опять, как в "Истории безумия", оказывается, что многое в человеческих "пороках" и "ужасах" исторически определено. Считающееся ненормальным в одну эпоху оказывается вполне естественным и даже логичным для другой. Более того, между людьми разной ориентации (так же, как между "нормальными" и "безумцами") нет четкой грани. Той грани, которую столь часто пытаются провести властители дум, желающие разбить мир на клеточки и вычеркнуть в данной схеме все "неправильное".   Марксизм и вопросы языкознания Но вернемся в начало 60-х. Свою речь на защите диссертации Фуко завершил словами: "Чтобы говорить о безумии, надо иметь талант поэта". "И он у Вас есть", - воздал диссертанту должное Жорж Кангийем. Остепенившийся ученый получил кафедру в Клермон-Ферране. Его агрессивность все нарастала. После варшавской истории он возненавидел коммунистов. Расплачиваться за это пришлось одному из самых крупных теоретиков французской компартии Роже Гароди, поскольку он получил в Клермоне место в обход будущей звезды философии постмодерна Жиля Делеза, которому протежировал сам Фуко. Коммунизму была объявлена холодная война, быстро переросшая в горячую. Как-то раз незадачливый Гароди поручил своей студентке перевести с латыни на французский "Размышления" Марка Аврелия. Но, увы, римский император-стоик имел обыкновение размышлять по-гречески. Фуко ухватился за ляп Гароди и вступил с марксизмом в бой по вопросу языкознания. Вскоре Гароди позорно бежал. Говорят, Делез после этой истории сильно зауважал Фуко. Впрочем, главной страстью тех лет была не борьба, а любовь. В 1966 г. Фуко отправился за своим другом на два года в Тунис и в итоге пропустил бурный май 1968 г.