Давыдов.Сказки

330. Вызвали как-то бояре в думу Левшу. Пришел он к ним такой на кураже и принёс им подкованную блоху. Она, правда, умерла давно от таких испытаний, но кузнец ее мумифицировал и везде таскал с собой. Осмотрели бояре это самое – ну как осмотрели – поверхностно, конечно, они же очков не носят, тем более микроскопы. Осмотрели, расселись по местам своим в шубы и говорят: ты, Левша, того. Видим, качество есть, пора к количеству переходить. Блох у нас как сельдей нерезанных, то есть до ***, надо нам всех их того. Подковать. Левша насупился и отвечает этим мудрым водителям государства, мол, это ж сколько надо нам построить циркулей и биноклей, чтобы все это осилить. Бояре успокоили кузнеца – мы тебе сроков не ставим, – когда сделаешь, то и приходи. «А фонды?» – спросил Левша Вот с фондами и приходи – сказали бояре и отпустили гения восвояси. Больше он не приходил, правда, бояре на всякий случай дверь заперли.

330. Вызвали как-то бояре в думу Левшу. Пришел он к ним такой на кураже и принёс им подкованную блоху. Она, правда, умерла давно от таких испытаний, но кузнец ее мумифицировал и везде таскал с собой. Осмотрели бояре это самое – ну как осмотрели – поверхностно, конечно, они же очков не носят, тем более микроскопы. Осмотрели, расселись по местам своим в шубы и говорят: ты, Левша, того. Видим, качество есть, пора к количеству переходить. Блох у нас как сельдей нерезанных, то есть до ***, надо нам всех их того. Подковать. Левша насупился и отвечает этим мудрым водителям государства, мол, это ж сколько надо нам построить циркулей и биноклей, чтобы все это осилить. Бояре успокоили кузнеца – мы тебе сроков не ставим, – когда сделаешь, то и приходи. «А фонды?» – спросил Левша Вот с фондами и приходи – сказали бояре и отпустили гения восвояси. Больше он не приходил, правда, бояре на всякий случай дверь заперли.

329. Петька сидит как-то, прислонившись спиной к штакетнику, и читает. Встречая незнакомое слово, идет к Василию Ивановичу – он там у ни вместо иваниваныча был. Приходит, а Василий Иванович сидит чай пьет, ну Петька не мешает, стоит тихонько. Василий Иванович сердито спрашивает – Чего тебе, Петька? – Да я вот книжку читаю, а там слово такое «легитимность», что это такое, а? Василий Иванович сощурился, откусил кусочек сахару, отхлебнул чайку из стакана: – Легитимность, Петька, это когда, например, ты взял что-нибудь не свое, корову, к примеру, соседскую . Сосед пожаловался на тебя, а тебе за это ничего не было. Это и значит легитимность. – Это как коммунизм, да, Василий Иванович? – Да, Петька, примерно, ладно, иди, читай не мешай мне чай пить. Ушел Петька, а легитимность осталась.

328. Сидит сказочник, хочет сказку написать, уже дедлайны все прошли, а к нему никто не приходит. Ждал он так, ждал, плюнул и сам пошел к людям. Сначала зашел к Троцкому, потому что с детства помнил эту присказку – врет как Троцкий. Зашел, видит: сидит Троцкий необутый, сапоги выбирает. Тут-то его сказочник и спрашивает: « А чего ты врешь все время?» Тот глаза поднял от сапог и говорит: «Видишь ли, мой друг, ты в пузыре пропаганды пребываешь. Хотя,надо признать, тогда, конечно, ребята постарались и нарратив зашел удачно. Стечение обстоятельств . Время было тяжелое, невеселое, и врали все вокруг. Начальство в основном, ну вот и кстати пришлось – врет как Троцкий. В паттерн очень удачно вписался я, вот такие дела. А ты сам-то, сказочник , что думаешь насчет газлайтинга?» «А? Я это,..» – растерялся сказочник. «Ну то-то!» – сказал Троцкий, одел сапоги и ушел, а сказочник все смотрел ему вслед и мысленно перебирал, ну это … мысли.

327. Сидят как-то Иван Третий Великий и политбюро, лобио кушают, решают, как лучше мавзолей построить, в смысле где разместить. Царь Иван в воспоминания погрузился, как он Папу римского обманул. Ну натурально его Троцкий и Зиновьев наперебой спрашивают, как же ты это царь-батюшка провернул. – Ну как-как, они (Ватикан) хотели Софью с рук сбыть, ибо проект византийский закрылся, ну и меня подвигнуть на унию с ними . Дали за нее приданное хорошее, я к тому времени овдовел и согласился. На унию не пошел, а Успенский собор и стены вот эти и башни построил. Итальянских мастеров, естественно, взял. Стал называть себя царем, и все такое. – Ну ты хитер! Восхитились все до одного члены политбюро , даже Сталин крякнул от удовольствия. – Но наш-то вождь не хуже. – Отчего же, даже лучше. Сказал царь Иван, ибо он разбудил, но и распустил энергию масс. Устроил так сказать трансгрессию духа в бездуховности. Молодец. «Но и мы не лыком шиты, – сказал Каменев, – создадим мавзолей, положим тело вождя туда и будет он вечно живой». «Ну это на любителя, – сказал царь Иван, – вам виднее, вы молодые». Посидели еще, а потом и разошлись.

326. Альбер Камю шел под шафе в знакомую аудиторию и дошел. «Ребята! – сказал он студентам, ожидавшим начала занятия, – что такое постмодерн?» Аудитория приготовилась слушать. «Постмодерн, ребята, это, например, выборы». «Глумитесь!» – закричал кто-то с галерки. «Отнюдь, – сказал писатель, – релятивизм выборов, перенос права да мало ли что еще переносят вас на зыбкую почву догадок и инсинуаций, так свойственных постмодерну. Оторванный от почвы модерн превращает вас в опавший с дуба лист, который ветер может занести куда угодно…» В этот момент, когда мэтр возвысился духом над бытием, в аудиторию заглянул Гоголь и с восторгом сказал: «Вий. Вылитый». И захлопнул дверь. Камю оглянулся, но застал только нос «Нос, – сказал автор «Постороннего», – только нос». Студенты спали, Камю что/то писал, стоя за кафедрой. «Бунтующий человек» – прочитал Сартр, стоя за его спиной. «Или в жопу, приспособленец и плут!» – сказал Камю. Оглянувшись, он никого не увидел. «Как достали меня эти выборы!» – вслух воскликнул Камю. Впрочем, сну студентов это не помешало.

325. Достоевского не любил Набоков, а Эйнштейн любил. Вот сидели они как-то в казино в Бадене, и Эйнштейн говорил Набокову: "Вот вы, голубчик, сейчас увидите, каким он выйдет после игры - глубоким , мудрым и проигравшим. Он, понимаете ли, не знает гауссовых распределений, поэтому проигрывает все время, но это его углубляет и позволяет писать своих "бесов" и "идиотов". "Не знаю. - задумчиво глядя в бокал с мартини и решая, а не добавить ли туда водки, отвечал ему Набоков, - он. понимаете ли, совершенно не любит природу, как любит ее Толстой, например, все время сидит в душных меблированных комнатах и строчит, пытаясь успеть за дедлайнами. Долги определяют его как писателя больше, чем перо". "Я не знаю всех ваших тонкостей, - говорил дальше Эйнштейн, - я физик, но мне нравится его способность к балансу идей, и то, что красота спасёт мир, мне близко". "Пороки не дают покоя ни вам, ни ему,.." - начал Набоков, но тут к ним подлетел Достоевский, весь с поту с клочками карт в бороде. "Господа! - закричал он, - как хорошо, что я вас встретил, вы наверняка россияне и поймете меня - я проигрался, дайте сто рублей, я все отыграю, мне стало везти, но поздно - не хватило капитала". "Ну если только под залог "Онегина" первой главы," - пошутил Набоков. Эйнштейн достал кошелек и дал Достоевскому сто рублей Черт их разберет этих писателей - подумал он и дал еще сто. "О, вы мой спаситель, ну вылитый Тургенев!" - воскликнул Достоевский и стремглав пустился обратно в столам. "Зря вы дали ему денег, душа моя," - сказал Набоков. "Пожалуй, - вздохнул Эйнштейн, но все-таки на укрепление глубины русской литературы ничего не жалко. Его и Камю хвалит". "Поощряете непрофессионалов," - прошептал Набоков. "Он философ, не обижайте его, - сказал Эйнштейн, - пойду посмотрю, как он проигрывает мои взносы," - добавил он и встал. "Я, пожалуй, здесь еще побуду," - отвечал ему Набоков.

324. Дума боярская дымилась от гнева - кто-то принёс жуткую весть о том , что касатки дербанят медведей. А это же за пределами здравого смысла и женевских конвенций. "Ладно! - кричал очумевший дьяк посольского приказа, - хазары с половцами медведей почти всех извели, так мы их наказали, не дали им чего-то или дали но не того. А тут касатки - как с ними договариваться?" Ума не могут бояре приложить. Три дня сидели думали, пропахли все. В оконцовке сидения этого встает один малоизвестный боярин, из новых, наверное, и говорит; "А давайте просто е**** по кому-нибудь". Это как - спросили другие. "Ну как, пошлем дружину просто так без предупреждения и начнем их там в лесу или в поле, например, громить. Ну допустим -сказали остальные, - а дальше-то что? "А дальше, - сказал тот боярин, - касатки увидят, как тут или там наказывают и отстанут, наверное, от медведей". А что - сказали многие - неплохое предложение, тем более других предложений нет. С тем и разошлись. Помыться, да и просто отдохнуть. Медведи и касатки с тех пор стараются особо не встречаться, мало ли.

323. «Мы все надеялись на сказку, а получилось, как всегда примерно, – так, судя по апокрифам, начал свою речь Дмитрий Донской перед боярами. – Мы победили, но проиграли». «Это как?» – закричали из глубины. «А вот как. Мы их разгромили, они перестроили управление у себя там в Орде, а там черт ноги сломил, гидра семиголовая. Одну рубищшь – две вырастают. Мы их и копьями, а они их хватают и в нас обратно кидают. Вот видите, – князь показал голову, забинтованную, – даже в меня попали, а ведь меня там на было, говорят. Врут, как всегда, значит я там был. Ладно, не об этом речь – прервал сам себя Дмитрий. «Отвечая на ваш вопрос, скажу – собирайте дань. Как платили, так и будем платить. Не нами придумано – не нам и нарушать традиции. Ибо традиции тут ,» - старший боярин позволил себе перебить князя и сообщить ему, что тут все свято чтут традиции. «Вопрос, князь, – опять раздался голос из зала, - за каким … мы воевали, если дань все равно надо платить?» «Так я ж вам объяснял. Они пересели, власть поменялась, и теперь там вообще хазары рулят. А ори страшно жадные твари, эти хазары, хуже печенегов». Тут опять старший боярин взял слово: «Какой ты непонятливый, Фома Фомич, даже удивительно, что ты спрашиваешь, за что воевали. Воевали за святую землю нашу, а дань платим потому, что всегда платили – что непонятного. И надо будет опять воевать – пойдем». Дмитрий оседлал коня: «Други мои, не время прохлаждаться, работайте!» – прокричал и ускакал восвояси. А бояре остались сидеть в пыли из под его копыт.

322. После просмотра «Одиссеи» разгорелся спор между писателями. Достоевский считал , что нельзя нарушать историческую правду и делать белое черным, Лев Николаевич по достоинству оценил художественные возможности кинематографа и намеревается просить чтобы "Войну и мир" только под IMAX снимали. "Какая сила в этом продукте!" - громко говорил он. Гоголь ненавязчиво советовал присмотреться к воспитательным моментам произведения, а Осип Мандельштам считал фильм неудачей, ибо он был поставлен не на языке оригинала. Не остались в стороне и Ленин с Троцким. Ленину очень нравились метафоры, рождаемые Сциллой и Харибдой про аналог отношений труда и капитала, используемые Энгельсом, а Троцкий просто торчал от бесконечного долгого пути Одиссея домой, напоминавшего ему путь человечества к социализму. В целом пролетарские лидеры высоко оценили фильм, который показал технологическую разницу между рабовладельческим обществом Гомера и отличной 72 мм пленкой Нолана. Бояре сидели тихо и молча ели. Им казалось, что все на них смотрят, но про них все забыли. Вот она сила искусства!