В целом в армии почти все пришлось ему по вкусу. Еда, сон, работа. Военком вызывал легкое чувство отторжения, однако, покупатель, который забрал его оказался мужиком предельно приятным, поскольку после короткого инструктажа «Никуда не отходить, ехать молча, жрать быстро, голову не сношать» почти не проронил ни слова, изредка давая короткие указания. В новом месте жительства- казарме было весьма неплохо. По крайней мере сон там был полноценным, а не в подсобке уборщика. Там, конечно, тоже были уроды, пытавшиеся издеваться над ним, среди которых были и те, кто мог согнуть его в бараний рог и те, кто мог напасть толпой. Но никто, ни один из тех кто пытался ему навредить не мог сравниться с ним в свирепости и выносливости. Спустя три месяца его с рассечениями и надорванными губами втолкал к себе ротный.
-Какого хера, солдат?
-Что? - молодой мужчина смотрел перед собой, безучастно прокручивая в воспоминаниях ссору.
-Почему в половине неуставных случаев в части участвуешь ты?! М?
-Не знаю. Я конфликтов не затевал. То, что вы не способны поддерживать дисциплину на должном уровне - не моя вина.
Ротный побагровел от ярости, поднялся и попытался нависнуть над солдатом, хотя был ниже, слегка полноват и явно подрастерял былую форму. Впрочем, руки выдавали в нем бывалого забияку и серьезного бойца. Парень никак не поменялся в лице, лишь слегка сгруппировался.
Ротный поборол приступ ярости, еще раз оглядел подчиненного, сел за рабочий стол.
-Так. Ладно. Сядь. - он указал на табурет. - Давай, сядь.
Парень сел.
-Расскажи, что с тобой. Я дам один шанс, ты можешь рассказать, что у тебя за беда с башкой, и если я могу помочь, то я помогу.
***
Он не знал, когда все пошло наперекосяк. Когда отец-алкаш положил его голову между косяком и дверью и несколько раз со всей дури хлопнул?
Или когда бабушка, всей душой ненавидящая «выродка» отвезла его в детдом, пока мать с отцом были в очередном алкогольном угаре? А в детдоме его сначала обливали кипятком в целях обеззаразить, а потом отдали на расправу старшакам, чтоб знал свое место.
Или когда соседские гопники повадились отбирать у него те крохи денег и нормальной жратвы, которые он умудрялся раздобыть.
Его окружали мрази. И мрази были сильнее, злее, безумнее.
Но мальчик рос. Сначала сдохла мать, захлебнувшись рвотой. Потом озверевшая от ненависти ко всему живому бабка наконец слегла с инсультом, брошенная всеми. О старой суке вспомнили, когда она уже успела мумифицироваться. Но отец… жирный урод был упрямым и непрошибаемым. Год за годом он бил мальчишку, «учил жизни епта», как он любил поговаривать, со всей силы прикладывая пацана головой о стену. Он пытался сбежать из дома, подальше от крокодилового кутежа, но неведомая ему информационная сеть алкашей и нариков неизменно выводила, на денек протрезвевшего отца, на след подростка. А после того, как урод находил его, бил с еще большим усердием, душил, издевался. Самым унизительным было, когда мальчишка укрывшись дома у девчонки, родители которой уехали на дачу на пару недель, прогуливаясь в парке внезапно получил со спины тяжелейший удар, а упав получил такой жуткий удар ногой в пах, что еще с месяц ходил под себя с кровью.
Тогда была полиция, и отца даже посадили на пару месяцев. Надо ли говорить, что он устроил мальчишке, когда вышел?
Но возраст брал свое. И вот однажды юноша обнаружил, что отцовская рука уже как-то не впечатляет. О с каким наслаждением он впечатал урода в стену. Каким восхитительным был хруст носа, рук, стоп, как упоительна, почти интимна была боль в костяшках кулаков, и невыразимо острое наслаждение от ярости, вырвавшейся на волю. Бросив блеящего и хнычащего папашку в углу засранной кухни, парень долго и с наслаждением прикладывал лицом об стол его собутыльника. Чувство собственной силы топило разум в кровавом море, ощущение того, что он мощнее тех, кто мучал его больше полутора десятков лет пьянило. Он желал отобрать у них то, что им осталось в уплату их страшного долга. Мучать слабых ради собственного удовольствия. Твари. Мрази.
Он остановился.
А он сейчас, вот сейчас.